Читать онлайн «Пришелец». Страница 120

— Мой!.. Мой!.. — жарко прошептала Хельда, распахивая мантию и склоняясь к моему лицу. — Прости, любимый, за то, что я сделала тебе больно, но я не могу иначе, я слишком люблю тебя, чтобы довольствоваться теми жалкими неуклюжими ласками, которыми мы с тобой одаривали друг друга прошлой ночью!..

Я краем глаза увидел в оконном проеме слабый розоватый свет зари, и тут только до меня дошло, что со времени нашего вступления под кров этого замка прошло чуть больше суток. Но за это время случилось так много всяческих событий, что их вполне могло бы хватить на целую жизнь. А Хельда ласкала меня все жарче и настойчивей, изящно копируя позу, изображенную на одном из настенных ковров, и я чувствовал, как мое тело невольно охватывает плавно восходящий смерч разгорающегося желания. Откуда-то снизу из-под пола доносился слабый железный лязг; там, по-видимому, разбирали и чистили, готовя их в дело, доспехи, но эти мужественные звуки вскоре потонули в томных, протяжных стонах Хельды, жарком шорохе мнущегося шелка и ритмичном скрипе пластин из китового уса, составлявших упругий каркас перины. Утренняя свежесть, хлынувшая в оконный проем сквозь сетчатый нефритовый покров виноградных листьев, приятно холодила мое потное, разгоряченное тело, а когда наши взаимные ласки достигли своего наивысшего предела и из уст Хельды вырвался протяжный торжествующий вопль утоленного желания, я в последнем содрогании вдруг ощутил чувство полного слияния с некой высшей непостижимой Сущностью, с холодным и даже несколько брезгливым любопытством взиравшей сквозь мои глазницы на клочок вещественного мира, доступный моему зрению. Затем перина стала как будто засасывать меня, оборачивая приятно расслабленное тело влажными шелковыми складками. Хельда откинула голову, обшарила руками пространство вокруг себя и, отыскав сброшенную мантию, завернулась в нее и легла рядом, положив голову мне на грудь. Мы провалились в долгий, глубокий, омутно-черный сон, порой перемежавшийся яркими краткими вспышками страсти, последовательно принимавшей плотские образы нашего настенного путеводителя по любовному серпантину. Когда же Хельде начинало казаться, что я недостаточно тонко и понятливо отвечаю на ее ласки, она спрыгивала с постели, набрасывала мантию, хватала со стены хлыст и принималась подстегивать мой пыл, в кровь полосуя мне плечи и спину. Иногда перед нашим ложем словно по волшебству возникал изящно, но не слишком обильно накрытый стол, и мы принимались наспех утолять жгучий голод фруктами и кусками жареной дичи, приправляя их возбуждающими пряностями и запивая терпкими прохладными винами из пахнущих землей кувшинов. Порой у меня возникало такое чувство, будто стремительный поток времени, грубо исторгающий всех нас из материнского лона и насквозь пропитывающий нашу тленную плоть за те мгновения вечности, что мы привыкли называть годами нашей жизни, по прихоти провидения вовлек нас в узкую, достигающую до самого дна воронку, выстлав ее горловину картинами всех соблазнов и искушений, какие только представлялись человеку со времен его сотворения. При этом все очарование падения заключалось в том, что каждый раз, когда мои силы представлялись истощенными до последнего предела, Хельда брала горящую ароматную курильницу, отыскивала среди ворсистой ковровой вязи некую новую подробность или деталь уже пройденного нами пути, возвращалась в мои объятия и, бегло играя подушечками пальцев и кончиками ногтей на чувствительных точках моего тела, вновь обращала его в гибкий и послушный инструмент, исторгающий волнующие трепетные звуки торжествующей плоти. И вдруг все стихло, и я словно в полудреме ощутил миг наступления этой пустой беспредельной тишины, разливавшейся в розоватом сумраке, изнутри выстилавшем мои полуприкрытые веки. Я открыл глаза и увидел Хельду. Она стояла у окна, набросив на плечи длинную накидку из бархатистых шкурок выхухоли, и сквозь густой переплет виноградных лоз смотрела в сторону восходящего солнца. Я тихо окликнул ее, но она даже не шевельнулась, словно завороженная открывшейся перед ее глазами картиной. Тогда я встал, подошел к ней и увидел, что ее неподвижный взгляд устремлен на далекую маленькую группу белых всадников, неторопливо спускавшихся по каменистому склону противоположной горы в сопровождении оруженосцев на темных низкорослых лошадках. Почувствовав мое присутствие, Хельда повернула голову и посмотрела в мои глаза тревожным, влюбленным и в то же время повелительным взглядом, значение которого не нуждалось в словесном истолковании. В ответ я молча снял со стены арбалет, наложил стрелу и, раздвинув наконечником виноградные листья, пустил ее в направлении кавалькады. Всадники остановились, и пока они в замешательстве топтались на месте, Хельда взрезала вену, растянула на полу белую шелковую простыню, сорванную с нашего ложа, и, начертав на ней огромный кровавый крест, вытолкнула в окно скомканное полотнище, держа его за два угла. Мои сборы были недолги, тем более что в зале оставался один свободный, богато изукрашенный доспех, принадлежавший, как мне сказали, тому рыцарю, чей прикованный скелет мы нашли в одном из подземных казематов. На прощание Хельда сказала мне, что у нее, кажется, будет ребенок, и спросила, кого бы я хотел: мальчика или девочку? Я сказал, что мне все равно, поцеловал ее, склонившись с седла, и, дав шпоры коню, поскакал догонять кавалькаду.

По дороге я подумал, что, конечно, лучше было бы мальчика, но, полагая, что мне вряд ли суждено когда-либо возвратиться в этот замок и увидеть свое дитя, окончательно решил, что это все равно. Но человеку не дано прозреть свое будущее, а тем более проникнуть в замысел провидения, имеющего на каждого из нас какие-то свои, недоступные нашему скудному воображению виды. Я вернулся, оставив за спиной три года странствий, кровавых схваток, беспощадных штурмов, голодных безнадежных осад и не приобретя взамен ничего, кроме нескольких полуистлевших щепочек от Его Креста. Я оставил коня под той самой скалой, где мы с Хельдой три года назад пробудились при приближении белых всадников, а сам вскарабкался по каменистому склону и с вершины увидел замок. Внешне он оставался таким же величественным, неприступным, манящим, но все же какое-то смутное чувство подсказывало мне, что за этими мощными стенами установилась уже некая иная, не то чтобы откровенно враждебная, но чуждая и недоступная мне жизнь. Обеспокоенный этим предчувствием, я спустился вниз, напоил коня и, дождавшись сумерек, осторожно подобрался к подножию высокой отвесной скалы, плавно переходившей в крепостную стену. Здесь я сразу заметил, что обитателей замка мало заботит неприступность их столь грозного на вид жилища: в глубоких трещинах прочно гнездился цепкий кустарник, а когда я вскарабкался по нему до основания каменной кладки, мне навстречу приветливо потянулась густая сеть из стеблей хмеля и дикого винограда. Я сбросил сапоги и пополз вверх, глубоко запуская руки в ломкий упругий переплет свежих и прошлогодних стеблей. Они растягивались, рвались, два раза я срывался и повисал над сумеречной пропастью, чувствуя, как хрустят и потрескивают виноградные лозы над моей головой и осторожно, на ощупь, погружая пальцы вытянутых ног в расщелины каменной кладки. Добравшись до глубокой темной оконной ниши, я свернулся в клубок на широком подоконнике и решил немного подремать, захлестнув пряжку поясного ремня вокруг одного из прутьев решетки и пропустив руку в петлю на свободном конце. Но не успел я закрыть глаза, как в темной глубине зала забрезжил слабый, трепетный огонек свечи, прикрываемый от беспорядочных сквозняков розовой на просвет ладонью. Я затаил дыхание, но когда свеча приблизилась, потянув за собой тонкое женское лицо в глубоких пятнах теней, словно окаменел от изумления и страха: посреди зала стояла Хельда. Но это была не та нежная и жестокая вакханка, чей прощальный поцелуй не смогли стереть с моих губ годы битв и странствий: ее волосы поредели, посеклись и беспорядочными космами спадали на плечи и грудь, едва прикрытые грубой холщовой хламидой, из-под которой виднелись крупные ржавые звенья тяжелой цепи, увешанной массивными круглыми медальонами с чеканными ликами апостолов. Вдруг внезапный порыв заоконного ветра растрепал мои лохмотья, ворвался в зал и едва не сбил пламя свечи. Хельда подняла голову и посмотрела прямо на меня темными внимательными глазами, не обнаружившими, к моей великой радости, ни малейших признаков безумия. Она пошла к нише, бережно храня дрожащий свечной огонек в розовой раковине ладони и тихо шурша босыми ступнями по каменным плитам пола. По-видимому, Хельда решила прикрыть внутренние ставни, косо свисавшие в зал на разболтанных кованых петлях, но, пока она по ступенькам поднималась к нише, я осторожно сполз на самый край подоконника и почти повис на кожаном ремне, тугой петлей захлестнувшем кисть моей левой руки. Я замер, боясь выдать свое присутствие, но, когда лицо Хельды вдруг возникло прямо передо мной в крупном квадрате решетки, обметанной по краям рыхлыми хлопьями ржавчины, мои губы невольно разжались и прошептали ее имя. Это было одно из самых ужасных мгновений во всей моей жизни. Нет, она не вскрикнула, не уронила свечу, не отшатнулась и не упала, оступившись на верхней ступеньке; я не заметил в ее глазах даже искорки страха: их взгляд, внимательно изучавший мое лицо при слабом порывистом свете протянутой сквозь решетку свечи, был спокоен, холоден и бесстрастен…