Читать онлайн «Пришелец». Страница 121

— Быть может, она просто не узнала вас? — взволнованно прошептал Норман. — Мало ли какой разбойник или лесной бродяга мог на ночь глядя вскарабкаться по виноградным зарослям, имея в душе самые неблаговидные намерения?!.

— Нет-нет, командор, — покачал головой падре, — она узнала меня… Когда я назвал свое имя, в глубине ее зрачков на миг вспыхнул и тут же погас темный огонь желания — клянусь вам!.. Потом ее рука накренила свечу и, оставив на камне прозрачный восковой наплыв, утопила в нем основание своего нежного светильника. Ставни закрылись, в темной сводчатой пустоте зала гулко лязгнул задвигаемый засов, прошоркали и замерли удаляющиеся шаги, и я остался висеть над пропастью в полуночном мраке, слабо озаренном свечным огоньком, вытянутом как наконечник стрелы степного кочевника. И тут только я обратил внимание на то, что, несмотря на бешеные порывы ветра, пламя свечи остается совершенно неподвижным, а его свет постепенно усиливается, заполняя нишу, обтекая мои плечи и оттесняя от крепостной стены буйный, беспорядочно мятущийся за моей спиной мрак. Поразило меня и то, что вся моя усталость вдруг исчезла, растянутые измочаленные мышцы внезапно налились легкой упругой силой, а когда я свободной рукой взял свечу и выставил ее над краем ниши, ее свет выхватил из густого темного виноградного переплета узкие замшелые ступени, почти незаметно выступающие из каменной кладки на ширину босой ступни и косо убегающие вниз по крепостной стене. Я стал спускаться, продираясь сквозь листву, прижимаясь спиной к влажным от ночной росы камням и держа перед собой все так же ровно и неподвижно горящую свечу. Мой конь приветствовал меня слабым надтреснутым ржанием, а когда я подошел к нему, он вытянул вперед совершенно седую морду и зашлепал замшевыми губами, обнажая желтые, наполовину съеденные зубы. Рядом валялось сгнившее, изгрызенное лесными мышами седло, а по сторонам от него торчали из мха ржавые концы всех четырех подков. И тут силы покинули меня, я опустился на замшелые камни перед разбитыми копытами моего одряхлевшего скакуна, по привычке дунул на свечку и, не успев удивиться ее послушному угасанию, провалился в густую глубокую тьму вселенской ночи. Не знаю, как долго я спал, не могу вспомнить, в каких мирах носилась все это время моя беспокойная душа, помню лишь то, что в минуты наиболее ярких и добротно обставленных сновидений мне казалось, что это и есть подлинная жизнь, а та, остановленная и оставленная мной у подножия замка, — миф, оптический обман, рождественский соблазн игривого воспаленного воображения. Но стоило мне подумать об этом, как сновидение рассыпалось и меркло, сменяясь новым, еще более ярким миражем, бесследно стиравшим в моей памяти всю предыдущую картину. А когда я в очередной раз открыл глаза, стряхнув с ресниц сверкающие капли росы, то увидел, что на сей раз мой сон раскрашен в изумрудные цвета древесных листьев, пронизанных отчетливыми веерами прожилок, покрыт ярко-голубым небесным куполом и навылет прострелен лучами еще невидимого утреннего солнца. Я привстал, опершись на локоть, и увидел известково-белый конский череп в полуметре от моего изголовья. Чуть подалее из яшмовых шишек лишайника выступали круглые головки костей и ритмичный ряд плоских ребер, напоминающий голый корабельный остов. Свечной огарок истаял на покатом лошадином лбу, оставив в углублении угольную запятую сгоревшего фитилька, заполнив швы черепа застывшими янтарными потеками и занавесив пустые глазницы волнистой матовой лепниной восковых ресниц. Когда я протянул руку к черепу, навстречу мне из-под этого окаменевшего занавеса с тихим свистом выбежала и закачалась на упругой чешуйчатой шейке треугольная змеиная головка. Я пристально посмотрел в ее лучистый малахитовый глаз, рассеченный надвое черным вертикальным зрачком, и змея исчезла, словно втянутая внутрь темной подлобной полостью мертвого времени, вытеснившего живое студенистое вещество обитавшего там мозга. Скала, переходящая в мощную стенную кладку, по-прежнему возвышалась надо мной, но теперь она была совершенно голой и даже как бы слегка стесанной под углом к земле, покрытой замшелыми валунами, готовыми услужливо подставить свои крутые лбы под ребра и конечности любого бродяги, которому придет в голову мысль посетить замок, минуя главные и единственные его ворота. Я не стал рисковать и, ополоснув лицо в маленьком студеном родничке, бьющем из каменной расщелины, направился к подъемному мосту, опираясь на вырезанный из орешника посох. За время сна моя изношенная, но кое-где еще искрившаяся обрывками золотого шитья одежда преобразилась в грубый холщовый балахон, больше похожий на мешок из-под овса с прорезями для рук и головы. На плече моем в такт шагам болталась потрепанная дорожная сумка, на дне которой неожиданно обнаружилась горсть мелких монеток с гербами и профилями неизвестных мне княжеств и государей, а также окаменевшие огрызки и объедки неизвестного происхождения. Проходя мимо налитой водой ямы на месте вывернутого бурей дуба, я наклонился и увидел, что из глубины ее на меня смотрит худой, изможденный жизнью старец с кипарисовыми четками, несколько раз обмотанными вокруг сухой жилистой шеи. Поднявшись к дороге по одной из незабытых мной тропинок, я увидел, как вдали медленно опускается подъемный мост и как тяжело, со скрипом, расходятся в стороны окованные створки ворот. Не то чтобы боясь, но скорее просто не желая до времени открывать себя, я укрылся в цепких придорожных зарослях ежевики и стал наблюдать за воротами, утоляя голод и жажду крупными сочными ягодами с ближних веток. Но въезжать на мост никто не спешил, и мне даже отсюда было видно, как томятся под жарким солнцем две маленькие фигурки стражников, поставленных по краям ворот и в знак бдительности лениво, но ежеминутно скрещивавших над аркой сверкающие наконечники длинных пик. И вдруг на дороге прямо передо мной возник высокий темноглазый человек в длинной ветхой хламиде соломенного цвета.

— От кого ты прячешься? — с мягким укором сказал он, глядя мне в лицо сквозь густой колючий переплет ветвей. — Иди, она столько лет ждала тебя!

Сказал и исчез, а я, оставляя на шипах клочья мешковины, выбрался из своего укрытия и твердым решительным шагом направился к воротам. Мой посох фонтанчиками взбивал мелкую пыль, на дне дорожной сумы в такт шагам шуршали и шоркали друг о друга птичьи кости, жидко позвякивала стертая мелочь, а свободная рука все порывалась вытянуться вперед и подобострастно раскрыть ладонь навстречу скудному подаянию. Достигнув моста, я перебросил суму на спину, упал на колени и пополз, припадая грудью к стянутым скобами плахам, стуча посохом и на все лады заклиная обитателей замка сжалиться над нищим странником. Стражники не препятствовали мне, но, проходя под их скрещенными пиками, я по старой воинской привычке быстро стрельнул глазами по сторонам и увидел, что из-под блестящих, задвинутых глухими пластинчатыми забралами шлемов кое-где выбиваются пряди волос. У правого стражника волосы были каштановые, у левого — соломенные, а их заметная мягкость и слабые признаки стыдливой ухоженности не оставили во мне никаких сомнений в том, что вход в замок охраняли не мужчины, а женщины, скрывшие признаки своего пола под жесткими, маскирующими формы доспехами. Я решил, что вскоре это странное обстоятельство объяснится самым простейшим образом, и пополз дальше, ни на миг не ослабляя своих жалостливых, протяжных, но довольно оскорбительных для моего собственного слуха воплей. Миновав арку, я услышал за спиной тяжелый скрип давно не мазанных петель, а подняв голову, увидел перед собой двух привратников в длинных бурых балахонах, подпоясанных растрепанными льняными веревками и завершавшихся глухими остроконечными колпаками с овальными прорезями для глаз. Когда они приблизились ко мне и наклонились, чтобы подхватить под руки и поднять с колен, я успел заметить, как из-под складок рукава мелькнули тонкие, хоть и огрубевшие от тяжелой работы пальцы. Итак, весь маскарад пролога стал мне ясен, оставалось дождаться только торжественных звуков, предваряющих появление на подмостках главных действующих лиц этой увлекательной, хоть и несколько мрачноватой по колориту драмы. Вскоре послышались и звуки: едва мои провожатые ввели меня под высокие стрельчатые своды длинной и несколько устремленной вверх галереи, как где-то над нашими головами раздался низкий утробный рев медного рога и тонкий переливчатый посвист нескольких тростниковых флейт. Звуки стали нарастать, перекликаться, перебивая и перекрикивая друг друга, и к тому времени, когда мы достигли конца подъема, превратились в некое подобие растрепанного акустического веника, насаженного на крепкую басовую палку рога. Дойдя до высшей точки, все посвисты вдруг слились в ясный заключительный аккорд, затем звук резко оборвался, и в наступившей тишине я услышал ровный и бесстрастный женский голос, доносившийся из дальнего угла открывшегося перед нами зала. Зал был совершенно пуст, если не считать обстановкой двойной шеренги пышных, но изрядно потускневших от времени гербов, заполнявших простенки между высокими узкими окнами.