Читать онлайн «Каир: история города». Страница 47

Самое известное событие, связанное с Городом-садом, — так называемая Пепельная среда. 1 июля 1942 года, когда казалось, что войска Роммеля вот-вот преодолеют пустыню и ворвутся в Александрию и Каир, британские офицеры сожгли все штабные документы; по слухам, даже воздух почернел от сажи и копоти. Некоторые бумаги подхватил и унес ветер, и некоторое время спустя каирские уличные торговцы начали продавать орешки в бумажных вазочках, скрученных из почерневших, но еще вполне читабельных совершенно секретных документов. В «Дереве опасностей» Оливия Мэннинг описывает впечатления Гарриет Прингл:

Над рекой навис густой туман, похожий на дым. Она вдохнула — и поняла, что это на самом деле дым. Легкие словно обожгло, и она закашлялась. В саду посольства горел костер, мужчины и женщины выбегали из здания с коробками и корзинами для бумаг. Слуги бросали бумаги в огонь, а садовники теребили бумажные кипы граблями, чтобы лучше горели.

Каирская квартира Мэннинг находилась прямо напротив посольства, и, следовательно, она воочию наблюдала все то, что творилось в саду посольства в Пепельную среду. В Каир Оливия Мэннинг прибыла вместе с мужем Реджи Смитом, лектором Британского совета; до 1942 года они жили в Бухаресте (ранние романы Мэннинг объединены в «Балканскую трилогию»), откуда их переправили в Афины, а затем в Каир, где Оливия получила должность пресс-атташе посольства США. Вскоре они с мужем сделались полноправными членами каирского литературного сообщества, регулярно собиравшегося на вечерах «Англоегипетского союза». Реджи Смит стал редактором литературного журнала «Цитадель», в котором, наряду с прочими материалами, публиковались статьи, рассказы и стихотворения Оливии и Э. М. Форстера. Позднее Оливия и Реджи перебрались в Иерусалим. Воспоминания о жизни в Каире и Иерусалиме легли в основу «Левантийской трилогии» Мэннинг, состоящей из романов «Дерево опасностей» (1977), «Поражение и победа» (1978) и «Сумма вещей» (1980). Вместе «Балканская» и «Левантийская» трилогии составляют цикл «Перипетии войны».

Первый из «левантийских» романов сугубо автобиографичен. В нем излагается история семьи Прингл, Гая и Гарриет, которые бежали из охваченной войной Европы и поселились в Каире, преисполненном страха перед наступлением нацистского экспедиционного корпуса. Как и продолжения, этот роман посвящен важнейшему периоду истории Ближнего Востока, причем исторические события показаны глазами персонажей, живущих в эпоху кардинальных перемен. Персонажи Мэннинг бродят по мгновенно узнаваемому Каиру 1940-х годов, пьют чай и лакомятся сластями в кофейне Гроппи, заказывают выпивку в поблекших барах таких отелей, как «Шепердс», «Континентал» и «Мена». Город-сад, который сама Мэннинг отлично изучила, в ее описании предстает «сплетением прихотливо изогнутых улиц… местом былого величия и нынешнего отчаяния, где лениво шевелили листвой деревья и… в разгар коматозного полудня громко хлопали дверцы автомобилей, а чей-то командный голос отдавал приказы на английском языке».

Сегодня Город-сад представляет собой район посольских особняков и офисных центров; сфера британского влияния сократилась до границ посольства. На обсаженных деревьями улочках припаркованы дорогие автомобили, простые смертные сюда, как правило, не заезжают. Дом Оливии Мэннинг, номер тринадцать по улице Шария Ибрагим-паша, ничем не выделяется среди остальных: модернистский проект, помещения которого давно переделали в офисы. Там жужжат факсы и гудят компьютеры; это мир, радикально отличающийся от того, в котором обитали Мэннинг и ее муж, частенько посещавшие вечеринки в квартире наверху — эта квартира принадлежала Питеру Стирлингу, брату основателя SAS Дэвида Стирлинга, и гости вели беседы, непринужденно лавируя среди огромных ящиков с захваченной у врага амуницией.

Еще более значительны перемены, постигшие само посольство. После обретения Египтом независимости по берегу Нила проложили дорогу, отрезавшую часть посольской территории: сейчас сад посольства обнесен высокой стеной, вдоль которой несутся автомобили (а когда-то Фрейя Старк вслушивалась здесь в плеск нильских вод). Пожалуй, никакое другое сооружение не является более наглядным олицетворением заката эры британского владычества, чем эта дорога, пересекающая прибрежный район с его парками и скверами, где гуляли и любовались фелуками на реке британские дипломаты и колониальные чиновники. И ничто не символизирует нынешнюю трагедию Ближнего Востока ярче, нежели массивные металлические ворота и пуленепробиваемые стены, благодаря которым посольство больше похоже на военное укрепление, чем на оплот внешней политики Уайтхолла.

Здание посольства Великобритании, некогда самое большое во всем Городе-саде, ныне оказалось в тени посольства США, стоящего на той же улице. Американское посольство — как считается, крупнейшая постройка дипломатического назначения в мире — выглядит мрачно и даже угрюмо из-за крепостных стен вокруг и нескольких металлоискателей, сквозь которые должны пройти все без исключения посетители. В 2003 году, после высадки корпуса США в Ираке, весь посольский район Города-сада обнесли полицейскими кордонами; куда ни сверни, всюду стоят бронетранспортеры, на которых сидят усталого вида солдаты с автоматами в руках. Суровая реальность наших дней…

Меньшинства в любом городе мира имеют склонность держаться вместе. Они селятся в одном квартале, в котором и поклоняются своим богам, и воспитывают детей, черпая силу и уверенность в осознании того, что этот квартал принадлежит им и только им. В этом отношении колониальные чиновники в Каире ничем не отличались от других меньшинств в крупных городах с чужеродной для них культурой и обычаями. Каирский остров Гезира (название которого означает «остров»), клиновидная полоса наносов ила у западного берега реки, был «приватизирован» британцами в колониальную эпоху наряду с Городом-садом, прежде всего по причине местоположения — остров находится в центре города и в то же время отделен от него водой. Люди, селившиеся в этом районе, особенно в Замалеке (северная часть острова), намеренно отрезали себя от города, которым управляли. Это был район-крепость, а живой, шумный и грязный Каир, пускай до него было подать рукой, оставался за природным крепостным рвом; обеспечив себе уединенность и безопасность, британцы и состоятельные египтяне начали строить здесь дома и спортивные площадки, благодаря которым остров со временем стал похож на пейзаж «старой доброй Англии».

На всем протяжении колониальной эпохи этот зеленый остров оставался надежной и прекрасной спасительной гаванью. Многие авторы пытались передать словами то великолепное зрелище, какое Гезира представляла собой на закате, когда лучи заходящего солнца придавали неторопливым нильским водам оттенок голубизны. В «Дереве опасностей» есть сцена, когда Саймон Болдерстоун с восточного берега Нила (в годы войны там находились армейские казармы, а сегодня — отель «Хилтон») разглядывает остров:

В неверном вечернем свете Гезира напоминала огромный парусник… Небо подернулось розовым, и из сумрака вдруг проступили очертания зданий, которые словно формировались на глазах, как бы возникая из моря жидкого жемчуга. У кромки воды высились силуэты пальм, высоких и стройных…

Одно из лучших описаний колониального Каира мы находим в книге «Не к месту» (1999), автобиографии палестинского критика и ученого Эдуарда Саида (1935–2003). В этой книге, «записках о том, что давно утрачено или забыто», Саид подробно и красноречиво описывает собственное детство, проведенное в англоязычной и англофильской среде острова Гезира 1940-х годов. Сам он англичанином не был и никогда не ощущал себя полноправным членом этой общины, во многом определившей его жизнь.

Замалек был своего рода колониальным форпостом, и тон в нем задавали европейцы, с которыми мы почти не общались — точнее, которые почти не общались с нами. Вынужденные жить в их мире, мы создавали свой мир внутри.

Книга палестинского араба Саида — свидетельство причастности многим культурам и традициям, и, как следствие, подтверждение того, что целиком он не принадлежал ни к одной из них.

Саид родился в Иерусалиме в 1935 году и с рождения имел американское гражданство; его родным языком был арабский, однако учился он в английской школе Каира, а затем — в американской школе в Ливане. После школы он отправился в США, слушал лекции в Принстоне и Гарварде. Высшей точкой его академической карьеры стала должность профессора английской литературы в Колумбийском университете Нью-Йорка, а прославился он как наиболее страстный и последовательный защитник прав палестинцев. Даже его имя есть воплощение слияния двух традиций — арабская фамилия и сугубо английское имя собственное. Крещеный араб, ревниво хранивший верность наследию предков-палестинцев и ставшей второй родиной Америке, Саид олицетворяет собой ту многоликость, которая свойственна Ближнему Востоку XX столетия.