Читать онлайн «История отечественной философии XI-XX веков». Страница 156

Достоверно известно, что Киевская Русь была втянута в общую финансовую систему монгольского государства. Сама дань может рассматриваться не как плата побежденного победителю, а как участие в единой государственной системе. Подтверждением этому может служить активное политическое взаимодействие Орды и Московии. В ставке Чингисхана постоянно находились русские послы; они были отнюдь не пленниками или заложниками. Да и могло ли произойти отражение вторжения Ливонских рыцарей, не будь если не военного союза, то хотя бы перемирия с монголами?

Вместе с тем государственная система монголов в целом была неприемлема для Руси в силу ее насильственного введения, и поэтому была заимствована византийская государственная система для «обрусения и опрославления» монгольской идеи государственности. Так, пишет Трубецкой, свершилось чудо, переродившее монгольскую государственную идею в православно-русскую. А Россия стала провинцией монгольской империи – московским улусом.

Согласно евразийской концепции Н. С. Трубецкого, благодаря «горению» русского национально-религиозного чувства, произошла переплавка северо-западного улуса монгольской монархии в Московское царство, в котором монгольский хан был заменен русским царем, а Москва стала «новой объединительницей евразийского мира».

Историческая неправота Трубецкого очевидна, поскольку монгольский идеал государственности отнюдь не выходил за рамки удельно-вечевой системы. Поэтому никакое «оплодотворение» его византизмом было бы просто невозможно. «Византизм означал цезарепапизм, т. е. абсолютную концентрацию в руках светского правителя мирской и духовной власти. После христианизации Руси первыми подобной установки придерживались киевские князья. От них и вели свою родословную московские государи. В империи Чингисхана вообще не существовало государственной религии, там все веры были равны. Так что Москве от монголов перенимать было нечего: все необходимое она находила в своей “собственной античности” (Д. С. Лихачев) – древнекиевских временах, к которым и восходило ее политическое бытие. Не понимать (а тем более не знать) Трубецкой этого не мог, однако “евразийский соблазн” (Г. В. Флоровский) заставлял его упорно отказываться от бесспорных исторических фактов»1387.

Географические и исторические представления евразийцев повлияли на их культурологические взгляды, в которые они внесли новые положения о связи культуры с «месторазвитием». Вот их аргумент: «Естественные условия равнинной Евразии, ее почва и особенно степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-социальные процессы евразийской культуры. Все это возвращает нас к основным чертам евразийского психологического уклада, к осознанию ограниченности социально-политической жизни и ее связи с природой, к «материковому» размаху, к «русской широте» и к известной условности исторически устоявшихся форм, к «материковому» национальному самосознанию в безграничности, которое для европеизированного взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е. патриотизма европейского»1388. Евразийцы считают, что в русской культуре сочетаются европейские и азиатские элементы, что она прочно связана с миром азиатских культур. В результате она становится представительницей не только европейской, но и неевропейской культуры. Еще один аспект культурологии евразийства заключается в отрицании «абсолютности» западноевропейской культуры, являющейся якобы вершиной культурной эволюции мира. Европейской «общечеловеческой» культуре евразийцы противопоставили тезис об относительности многих установок европейского сознания. Деление народов на «культурные», «малокультурные», «некультурные» и «дикие» не выдерживает критики и является надуманным. Н. С. Трубецкой в работе «Европа и человечество» (1920) подверг критике аргументы такого противопоставления:

– Утверждают, что европейцы побеждают дикарей. Но в истории нередки случаи победы кочевников над оседлыми народами, и «великие культуры древности» были разрушены именно «варварами».

– Утверждают, что «дикари» не способны воспринять сложный мир европейской культуры. Но и европейцы также мало способны проникнуться понятием культуры дикарей. У них разное направление развития, и поэтому нельзя сделать вывод о том, кто «выше», а кто «ниже» по своему «развитию».

– Утверждают, что умственный багаж культурного европейца выше умственного багажа «дикого бушмена». Это аргумент не самоочевиден, т. к. хороший дикарь-охотник хранит в своем уме огромный запас знаний об окружающем мире, которые систематизированы и готовы к применению.

– Утверждают, что европейская культура сложнее культуры дикаря, В действительности правила этикета и условности общения у многих дикарей гораздо сложнее и более детально разработаны, чем у европейцев. А кодексу «хорошего тона» подчиняются все члены «дикого» племени, тогда как у европейцев хороший тон – удел высших слоев общества.

Итак, «большая или меньшая сложность ничего не говорит о степени совершенства культуры. Эволюция так же часто идет в сторону упрощения, как в сторону усложнения. Поэтому степень сложности никак не может служить мерилом прогресса. Европейцы прекрасно понимают это и применяют это мерило только тогда, когда оно удобно для их целей самовосхваления»1389. И далее, по Н. С. Трубецкому, необходимо понять:

– «что европейская культура не есть нечто абсолютное, не есть культура всего человечества, а лишь создание ограниченной и определенной этнической или этнографической группы народов, имевших общую историю;

– что только для этой определенной группы народов, создавших ее, европейская культура обязательна;

– что она ничем не совершеннее, не “выше” всякой другой, ибо “высших“ и “низших” культур и народов вообще нет. А есть лишь культуры и народы более или менее похожие друг на друга»1390.

Отрицая культурный европоцентризм, Н. С. Трубецкой, как и другие евразийцы, утверждает взаимодействие культур евразийских народов в тенденции субкультурной интеграции, при устойчивой самоценности и самобытности каждого из них.

Своего совершенства процесс становления русской культуры достиг в православной церкви, смысл которой фокусируется понятием вселенскости, т. е. распространением христианства по всему миру и единением всех через совершенствование Царства Божия. Правда вселенскости препятствуют различного рода ереси, к которым евразийцы относят «латинство» и его производные – просвещение, либерализм, коммунизм. Им евразийцы противопоставили учение о культуре как симфонической личности, предложенное Л. П. Карсавиным. Они утверждают, что ни европейское представление об индивиде как социальном атоме, ни формальное волеизъявление индивидами демократических свобод не отражают подлинных интересов народа, взятого в единстве современного, прошлого и будущего поколений. Подлинные интересы выражаются в культуре, по отношению к которой воля, свобода отдельного индивида имеет смысл лишь как индивидуализация симфонического целого, являющегося их самореализацией во внешнем мире. Православная христианская вера имеет авторитет последней инстанции, для неверующих авторитетом симфонического единства обладает государство, которое реализовало единство, взаимосвязь и цельность всех сфер нецерковного евразийского мира.

Евразийцы пристально следили за строительством нового советского государства и приветствовали участие в государственном управлении тюркоязычных народов. В этом они видели Россию подлинную, историческую, не выдуманную, а настоящую Россию-Евразию, преемницу Чингисхана. Русскую революцию евразийцы приветствовали как массовое культурное движение за отказ России от прежнего романо-германского влияния.

Коммунистическую идеологию и «большевизм» евразийцы отрицали как атеистические, прозападные, антинародные. Большевики, считали они, опасны, пока исповедуют коммунистическую идеологию, однако, несмотря на это, евразийцы не отрицали опасных для них «политических игр» с НКВД. В результате они оказались перед выбором: принять «покровительство» НКВД или встать на путь открытой борьбы с ним. Евразийцы избрали «третий» путь, сделав попытку «переиграть» НКВД. Результат, как и следовало ожидать, оказался трагическим: глава движения П. Н. Савицкий отсидел двенадцать лет в сибирском ГУЛАГе, а Святополк Мирский, Эфрон, Карсавин погибли от рук чекистов.

Евразийская концепция охватывает не все стороны российской действительности. Однако евразийцам нельзя отказать во внимании к ее современным проблемам и будущему РоссииЕвразии. Вот как об этом пишет Л. Н. Гумилев, разбирая евразийские идеи Н. С. Трубецкого: «Евразийство – это менее всего простая интерпретация исторических событий. Помимо анализа тогдашней национальной ситуации Евразии-СССР, автор предлагает модель будущего национального устройства Евразии и пути следования к нему»1391. Эта евразийская модель социального обустройства России утверждает построение общественной «системы государственно-частного хозяйства» (нe являющейся «ни капитализмом, ни социализмом»), континентального федеративного государства, соборную организацию хозяйства («хозяйно-державная»), открытость к различным влияниям с одновременным сохранением своей самобытности. В этом утверждении немало идей и подходов, предвосхитивших современные поиски стратегии общественного развития. Актуальной проблемой современности является также сохранение этнической и культурной целостности русской нации. Л. Н. Гумилев, представитель позднего евразийства, считает, что «если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство».