Читать онлайн «Волошинов, Бахтин и лингвистика». Страница 70

Гардинер, в отличие от авторов МФЯ, признавал слово в обычном смысле единицей языка. Но в то же время он подчеркивал, что значение слова не самодостаточно, оно прежде всего инструментально, его функция – побудить слушающего обратить внимание на нечто.[640] Ср. с третьей статьей в «Литературной учебе», где сказано, что слово «объективно» не отражает своего содержания и не существует вне живого высказывания.[641] О неотделимости слова от намерений говорящего не раз говорится и в МФЯ (320, 324).

Определенные сходства можно найти и в более конкретном анализе, хотя надо сказать, что у Гардинера теория речи намного детальнее, чем теория высказывания в МФЯ, и опирается на более обширный анализ фактов. Но можно отметить, например, параллели в области подхода к соотношению морфологической формы, синтаксиса и интонации. Согласно Гардинеру в акте речи синтаксическая функция важнее морфологической формы: в словосочетании boy king 'мальчик-король' существительное boy превращается по своим функциям в прилагательное. Однако функция интонации еще важнее: риторический вопрос не отличается от обычного вопроса ни морфологически, ни синтаксически, но функция здесь иная, что отражено в интонации.[642] Но и в МФЯ утверждается примерно то же самое. Сказано, что синтаксические формы конкретнее фонетических и морфологических, теснее связаны с реальными условиями говорения (327). Еще заметнее параллели в отношении роли интонации: «В жизненной речи интонация часто имеет совершенно независимое от смыслового состава речи значение» (322). Или в «Слове в жизни и слове в поэзии»: «Существенная оценка… определяет самый выбор слова и форму словесного целого; наиболее же чистое выражение она находит в интонации. В интонации слово непосредственно соприкасается с жизнью» (69). В статье в «Литературной учебе» интонация ставится на первое место среди элементов, из которых конструируется форма высказывания.[643] Показателен и анализ высказываний Так! в статье 1926 г. и М-да! в МФЯ и подробнее в статье 1930 г., их значение совершенно различно в зависимости от интонации. У Гардинера дается очень похожий и еще более деталь-ный анализ примера, когда муж и жена сидят в комнате и первый говорит: «Дождь!».[644]

В отличие от случая с Бюлером авторы МФЯ и Гардинер, безусловно, ничего не знали друг о друге. Однако между ними было связующее звено – Бюлер. В упоминавшихся выше статьях К. Брандиста отмечается сходство между книгой Гардинера и волошиновским циклом, в частности, в связи со сходным анализом интонации в речевом общении и анализом примера однословного высказывания. По мнению автора статей, «Гардинера можно рассматривать как связующее звено между бахтинской концепцией высказывания и теорией речевых актов Остина – Серла»;[645] см. также.[646]

При всех сходствах в двух книгах, конечно, есть и очевидные различия. Главное из них – в том, что у Гардинера нет максимализма МФЯ, он не подвергает сомнению объективность существования языка в смысле Соссюра и необходимость введения этого понятия.

Для английского ученого язык – «мать всякой речи», язык устанавливает стандарт, следование которому ожидается, хотя на фоне этого в речи возможны нарушения ожиданий.[647] С точки зрения Гардинера, речь возможна лишь тогда, когда говорящий и слушающий обладают общим языком.[648] Язык понимается как система, хранящаяся в мозгу ее носителей. У языка и речи свои наборы единиц: главная единица языка—слово, главная единица речи—предложение. Такая точка зрения проводится и в статье.[649] О концепции английского ученого подробнее см..[650]

Итак, в обоих случаях авторы недовольны наблюдавшимся в современной им лингвистике сужением объекта исследований, отказом от изучения речи, анализа речевых ситуаций и их участников. Там и там содержится призыв учитывать «человеческий фактор» в науке о языке. Только авторы МФЯ проводили эту точку зрения с типично русским максимализмом, полностью дискредитируя структуралистский подход, а Гардинер со свойственной англичанину умеренностью избегал крайностей и стремился не столько создать новую лингвистику, сколько дополнить уже существующую.

О марризме уже не раз говорилось выше. Но само понятие «мар-ризм» неоднородно. К этому направлению примыкали и ученые, пытавшиеся совмещать некоторые идеи и исследовательские приемы Марра с серьезными научными поисками. Может быть, наиболее интересным из такого рода лингвистов был Василий Иванович Аба-ев (1900–2001). Это – легенда нашей науки о языке: и в столетнем возрасте он продолжал работать.

Абаев был любимым учеником Марра, но постепенно и совершенно самостоятельно преодолел многие положения учения своего учителя. Как и Гардинер, он более всего известен как специалист по конкретным языкам, а именно иранским. По иранистике ему принадлежат многие фундаментальные труды. В его обширном наследии не так много общетеоретические публикаций, но все они очень интересны. Для нас особую важность представляют статья,[651] представлявшая собой переработанный текст доклада, прочитанного в 1931 г., а также ее продолжение.[652]

В первой статье противопоставляются две стороны языка: «язык как идеология» и «язык как техника». Сразу оговорено, что противопоставление не следует понимать как разграничение формы и семантики: форма всегда технична, но семантика может быть и идеологической, и технической.[653] В словаре представлена техническая семантика слова, но в его этимологии, связи с другими словами, связи между разными значениями многозначного слова отражается та или иная идеология. Например, «нам хорошо известно современное, обиходное значение слова „труд“. Проследив историю этого слова, мы устанавливаем, что когда-то оно значило также „болезнь“, „страдание“. Мы узнаем, следовательно, что словом „труд“ выражалось не только понятие о производительной деятельности (техническая семантика), но и точка зрения на эту деятельность как на „страдание“, „болезнь“, короче—определенная идеология (идеологическая семантика)».[654]

Разграничение технической и идеологической сторон несколько напоминает разграничение значения и смысла в некоторых семантических теориях: «Относительно каждого элемента речи, каждого речевого акта у нас может встать два вопроса: что выражается этим элементом и как, каким способом оно выражается. Техническая семантика отвечает на первый вопрос, идеологическая – на второй. Для того чтобы то или иное явление нашло отражение в языке, недостаточно, чтобы оно было воспринято; необходимо, чтобы оно было осознано, необходимо, чтобы оно было тем или иным способом приобщено к системе хозяйственного и социального опыта коллектива. Для выражения нового явления или отношения используется старый языковой материал, тем или иным образом скомбинированный, измененный, приспособленный. Но в старом материале есть обычно известный выбор, что и как можно использовать для нового понятия: можно выразить и так и этак. Однако в каждой данной среде наречение происходит одним определенным способом, а не другим. Отчего это происходит? В первую голову от вырастающего на определенной материальной основе мировоззрения, идеологии данной среды».[655] Поэтому в разных языках или в одном языке в разные эпохи одно и то же явление может именоваться по-разному.

«Техническая значимость (элемента речи. – В. А.) образует „ядро“, устойчивое и способное переходить из эпохи в эпоху, из одной общественной среды в другую, так как оно суммирует эмпирический опыт, основанный на тождестве предметного эквивалента данного восприятия у людей различных эпох и формаций. Это объективное, технически-эмпирическое „ядро“ значимости может окутываться, обволакиваться рядом субьективных, привходящих идеологических представлений, настроений и ассоциаций, которые полностью обусловлены состоянием сознания и опыта людей данной эпохи и данной общественной среды и, следовательно, так же неустойчивы и преходящи, как всякие другие формы идеологии. Весь комплекс этих сопутствующих семантических представлений образует „оболочку“, придающую речевому элементу известный идеологический аромат…. „Ядро“ имеет корни непосредственно в предметной действительности, „оболочка“ – в общественной идеологии».[656]

Далее вводится понятие технизации. Новый элемент речи образован идеологическим образом, его семантический центр находится в «оболочке». Однако в процессе коммуникации «семантические представления концентрируются все больше вокруг тех устойчивых, ста-бильных, адекватных объективной действительности элементов восприятия, которые образуют „ядро“».[657] Технизация происходит даже при употреблении элемента в той же социальной среде, где он создан, но тем более технизация неизбежна, если он проникает в иную среду. «Новая среда с самого же начала отвлекается от этой внутренней формы, несущей чуждую идеологию, и сразу же воспринимает новообразование в одном только техническом его значении. Из всего семантического комплекса. она с первого же раза берет одно „ядро“ (что, разумеется, не может ей помешать со-здать вокруг него новую, свою оболочку). Чем шире и разнороднее среда обращения, тем уже и технизованнее семантика. Сужение идеологических функций языковой системы идет параллельно с расширением ее технических функций».[658] Технизация одновременно является и десемантизацией, разумеется, неполной.