Читать онлайн «Волошинов, Бахтин и лингвистика». Страница 71

Далее вводится понятие технизации. Новый элемент речи образован идеологическим образом, его семантический центр находится в «оболочке». Однако в процессе коммуникации «семантические представления концентрируются все больше вокруг тех устойчивых, ста-бильных, адекватных объективной действительности элементов восприятия, которые образуют „ядро“».[657] Технизация происходит даже при употреблении элемента в той же социальной среде, где он создан, но тем более технизация неизбежна, если он проникает в иную среду. «Новая среда с самого же начала отвлекается от этой внутренней формы, несущей чуждую идеологию, и сразу же воспринимает новообразование в одном только техническом его значении. Из всего семантического комплекса. она с первого же раза берет одно „ядро“ (что, разумеется, не может ей помешать со-здать вокруг него новую, свою оболочку). Чем шире и разнороднее среда обращения, тем уже и технизованнее семантика. Сужение идеологических функций языковой системы идет параллельно с расширением ее технических функций».[658] Технизация одновременно является и десемантизацией, разумеется, неполной.

Отсюда следует, что «идеологическое содержание всякого языкового образования осознается говорящими только в первый период его существования, пока остается в силе породившая и питающая его система общественной практики и мировоззрения»,[659] хотя само это образование в «выдохшемся, десемантизованном, технизованном виде» может существовать еще неопределенно долго. Любопытно сопоставление технизации с переходом от золотых денег к бумажным.[660]

Технизация может иметь различную степень. Предельный случай технизации – грамматикализация, особенно морфологизация, когда от былой идеологии не остается и следа. Отмечено также, что «наряду с этим основным процессом в языке имеют место постоянно также встречные явления, явления частичного семантического оживления, „омоложения“ и экспансии отдельных элементов речи».[661] Однако «генеральная линия языкового развития» – технизация. И все другие формы идеологии («религиозные воззрения, философские системы, литературные направления, архитектурные стили, произведения скульптуры, живописи и!музыки») также подвержены десемантизации: «общество перестает понимать их сокровенную идею, их „душу“, их смысл», но может их сохранять «для чисто внешнего, формального обрамления».[662]

Говорится о двух важных следствиях из процесса технизации: законе социализации (в многоязычном коллективе возникает единый язык) и законе преемственности (идеология меняется быстрее, чем язык). Из последнего закона следует, что «язык одной эпохи оказывается пригодным для другой… язык одной социальной группы оказывается способным обслуживать другую. Как идеология – язык социально и исторически ограничен, как техника – он общенационален и преемственен».[663]

Далее автор статьи вводит важное разграничение двух видов соотношения между языком и идеологией. Согласно Абаеву в процессе технизации язык превращается из идеологической системы в «технику общения», а «на смену идеологии, выраженной в самом языке (как идеологической системе), приходит идеология, выраженная с помощью языка (как коммуникативной системы). Если в процессе своего создавания язык сам по себе есть некая идеология, то с течением времени он все более становится техникой для выражения других идеологий, техникой для обслуживания общественной коммуникации».[664] Выше речь уже шла о том, к каким сложностям мог приводить столь важный для советской науки 20– 30-х гг. тезис о классовости языка. Подход Абаева открывал путь для его решения: «язык как идеология» классов, «язык как техника» един для всех.

В противовес общей тенденции науки о языке второй половины XXIX в. и всего XXX в. Абаев включает в свою концепцию оценочный компонент. Однако оценки его двойственны. С одной стороны, «технизация языка оказывается… истинным благодеянием: она экономит обществу силы, она избавляет общество от непосильного труда вновь и вновь переделывать сверху донизу свою речь».[665] Но с другой стороны, «процесс технизации несет в себе… могучую унифицирующую тенденцию, которой живое семантическое сознание сопротивляется».[666]

Как справедливо отмечает Т. М. Николаева, идеология у Абае-ва сходна с тем, что теперь называют картинами!мира в языке.[667] Однако «творческий» период, когда «преобладают идеологически-созидательные процессы», переносится в основном в глубокую древность, а современность признается «периодом, когда преобладают процессы техническо-приспособительные».[668] Это, пожалуй, самое слабое место интересной концепции; здесь могли проявиться идеи В. фон Гумбольдта о двух периодах в истории языка: «развития» и «тонкого совершенствования».[669] Но влияли и идеи Марра: изучение языка как идеологии в значительной степени свелось у Абаева к пресловутой марровской «лингвистической палеонтологии», выявлению в современных и классических языках «реликтов первобытного мышления». Во второй статье, вероятно, отвечая на критику марристов, Абаев уже прямо приравнивал изучение идеологии и палеонтологию.[670]

Абаев игнорировал структурные концепции языка, лишь кратко во второй статье упомянув учение о фонеме как «яркую идею».[671] Но очевидно отнесение им всей сферы языка в смысле Соссюра к «технике». А «субьективные представления, настроения и ассоциации»—явления явно речевые. Что же касается образования новых слов и значений, то близкий к Соссюру А. Сеше позднее (1940) специально рассмотрел данный процесс, указав, что он перво-начально происходит в речи, а затем в случае принятия языковым коллективом переходит в язык.[672] Чем не технизация? Если отвлечься от уклона Абаева в «доисторию», то противопоставление техники и идеологии можно соотнести с противопоставлением языка и речи.

Абаев, как и другие лингвисты, примыкавшие к марристскому лагерю, специально не спорил со структурализмом: он понимался как часть «индоевропеистики» в широком смысле Марра (см. первую главу) наряду с младограмматизмом и другими течениями. Всю эту совокупность направлений Абаев характеризует как «науку о тех-низованных формах речи»,[673] игнорирующую язык как идеологию. Много лет спустя он уже прямо критиковал структурализм за «односторонний… подход к языку в аспекте только коммуникативной техники».[674]

Попробуем сравнить изложенную концепцию с концепцией МФЯ. Общность здесь нельзя видеть лишь в пользовании словом «идеология», понимание которого как раз не идентично. Кстати, в поздней статье Абаев, подтвердив приверженность прежним идеям, отказался от термина «идеология», заменив его «общественным сознанием».[675]

Общее здесь – отвержение «абстрактного объективизма», сведения изучения языка к изучению «техники». «Субьективные, привходящие идеологические представления, настроения и ассоциации» признавалось необходимым учитывать и в МФЯ, хотя там подчеркивался их не «привходящий», а, наоборот, существенный характер.

Однако было и существенное различие. Идеология в МФЯ – понятие более широкое, включавшее в себя и часть «техники» Аба-ева. Концепции МФЯ чуждо разграничение «идеологии, выраженной в самом языке», и «идеологии, выраженной с помощью языка». Второй идеологии для нее не существует, идеология обязательно выражена «в самом языке». Из концепции Абаева естественно вытекает, что лингвистика занимается как «техникой», так и «идеологией, выраженной в самом языке», тогда как «идеология, выраженная с помощью языка», – предмет других наук. Если младограмматическая и структурная лингвистика, по классификации Абаева, изучают лишь «технику», то в МФЯ содержался призыв изучать только «идеологию». Изучение же «техники» в чистом виде, то есть соссюровского «языка» согласно МФЯ—изучение не реального объекта, а продукта рефлексии над высказываниями, имеющее лишь ограниченную ценность. Подход Абаева при уклоне в «доисторию» был реалистичнее.

Данные идеи получили развитие в статье,[676] где специально выявлялся «идеологический» компонент значений слов. Позже ученый нечасто высказывался на общие темы. Однако большой резонанс вызвала его статья[677] с критикой структурной лингвистики, по резкости напоминающей МФЯ. Ф. де Соссюру и Л. Ельмслеву противопоставлен В. фон Гумбольдт как лучшее из достигнутого «буржуазной» лингвистикой (его выделял Абаев и в 30-е гг.). Структурализм ученый трактовал как часть более широкого течения в культуре, сопоставляя с модернизмом в искусстве. Общее – «дегуманизация», «изгнание человека». Со структурализмом сопоставлены, например, идеи А. Роб-Грийе, призывавшего «к полному изгнанию человека из художественной ткани романа».[678] Такие оценки могут быть сопоставлены с идеями об «овеществлении слова» в современной западной культуре на последней странице МФЯ (380). «Лингвистический модернизм» понимается как изучение языка «в себе и для себя», в отрыве от говорящего на нем человека и от связей с мышлением.[679] Статья появилась в годы, когда структурализм в СССР достиг пика популярности (поэтому многие ее не приняли), но на Западе уже стал вытес-няться генеративизмом. Появление последнего Абаев даже заметил,[680] но ошибочно посчитал идеи Хомского просто разновидностью структурализма. В критической части статья имела схождения с МФЯ. Время возрождения внимания к этой книге уже приближалось.