Читать онлайн «Цивилизации». Страница 101

Их храбрость вошла в пословицу — они не боялись «ни землетрясений, ни волн». Их порывистость была объектом презрения: из-за нее кельты часто терпели поражения в битвах. Пьянство кельтов вызывало уважительный страх и позволяло извлекать прибыль: для италийских купцов любовь кельтов к вину стала «сокровищницей». Значение питейных ритуалов в кельтской культуре подтверждают находки в погребениях, например, в роскошной могиле богатой тридцатипятилетней хозяйки Викса, похороненной вместе с огромным поразительной работы, греческим сосудом для вина; сосуд так велик, что его пришлось везти по частям, а потом собирать; рядом с ним множество чаш.

В древности главнейшим испытанием для цивилизации становилась проверка на непобедимость. Плененных в битвах считали «природными рабами», самим своим низким положением обреченными служить более сильным. Поэтому в глазах греков и римлян кельты считались презренными, обреченными народами с незавидной судьбой. Самый известный рассказ о них и посейчас — благодаря Гошинни и Удерзо[827] — рассказ о том, что они боялись, как бы небо не упало им на головы. Однако, если применить менее строгие критерии, кельтская цивилизация была великолепна. Их профессиональный образованный класс — друиды — не доверял свою древнюю мудрость письменности из понятного стремления сохранить ее в тайне, лишь для себя; однако до нас дошло достаточно надписей на языке этрусков, греков, иберийцев и наконец на римской латинице, чтобы свидетельствовать о стремлении друидов использовать и запись. Письмо использовалось для увековечивания законов — еще одно, согласно критериям Аристотеля, указание на различия между цивилизацией и варварством, — и для административных записей. Когда Цезарь вторгся в Галлию, он смог подсчитать количество противостоящих ему людей по захваченным налоговым документам. Статистические расчеты кельтов опирались на развитую теоретическую математику. Фрагменты календаря для прорицаний, найденного в погребении в Колиньи, — возможно, впрочем, календарь относится к более позднему периоду, когда было сильно римское влияние, — свидетельствуют об умении рассчитывать время по перемещению луны и о столетиях наблюдений за движением небесных тел. Что подтверждает высокую оценку, данную Цезарем астрономии друидов.

Урбанизация, которую римляне отождествляли с цивилизацией, была не слишком развита; когда вождь бриттов Карактус был доставлен в Рим для участия в триумфе, он, должно быть, удивился тому, что создателям такого города захотелось захватить жалкие лачуги его племени. Но в городах, которые кельты строили до вторжения римлян, присутствовали все неотъемлемые удобства цивилизации: поставка свежей воды и канализационная система удаления отбросов. И хотя городов было мало, они далеко отстояли друг от друга и по римским стандартам были плохо отстроены, ко времени Трансальпийской войны в последней четверти второго столетия до н. э. галльские кельты построили общество, которое римляне считали похожим на свое: это общество не было основано на племенной структуре, оно было неоднородно, ранг индивида определялся его богатством, доблестью, происхождением и родственными отношениями. Благородство измерялось не землей, а количеством скота; за пользование скотом крестьяне платили владельцам стад телятами, свиньями и сеном.

Экономика определялась тем, как тратилось богатство. Самые непродуктивные потребители — мертвые — отнимали огромные средства в виде погребальных подношений. Ненасытность кельтской знати в том, что касалось импорта из Средиземноморья, создавала постоянный торговый дефицит, который требовалось возмещать золотом. На исходе IV века до н. э. предметы роскоши становятся слишком дорогими, чтобы помещать их в могилы. Хотя все чаще встречающаяся подделка кельтских золотых украшений, замена их медными и может иметь определенное отношение к эстетике — сплав золота с медью выглядит привлекательно — скорее это все-таки результат нехватки золота. Пить вино из греческой чаши можно было только с большими затратами. Заменой торговли стали вторжения кельтов на территорию Средиземноморья: Плиний рассказывает, что галльские завоеватели впервые пересекли Альпы, соблазнившись тем, что привозили с собой мигранты из Гельвеции: сушеным инжиром, виноградом, вином и маслом.

Говорили, будто кельты достаточно безрассудны, чтобы сразиться с морем, но кельтские народы с трудом развивали морскую культуру, даже на островах за проливом Ла-Манш, куда они добирались морем. Цезарь восхищался мореходным искусством венетов, живших на территории нынешней Бретани: они контролировали морской путь в Британию и «превосходили всех в знании и практике мореплавания»[828]. В IV веке н. э. Ирландия стала пиратским логовом, а в VI — отправным пунктом плаваний по морю отшельников, которые сами отправлялись в изгнание. В остальных отношениях потенциал атлантического побережья к югу от Скандинавии оставался невостребованным до конца Средневековья и начала современного периода. Чтобы понять причины этой задержки в освоении (см. ниже, с. 599), стоит взглянуть на морскую цивилизацию, которая начала формироваться в Западной Европе в начале современного периода, когда зов моря был услышан и характерными видами деятельности народов этого региона стали океанская торговля и завоевания.

Однажды за обедом женщина из Голландии рассказала мне, что, к своему негодованию обнаружила у американцев широко распространенное убеждение, будто ее родина — часть Скандинавии. Я разделил ее удивление, но ответил, что в этой ошибке есть доля поэтической истины. Гронинген и Фризия и территориально, и внешне схожи с Голландией. Местные языки очень близки к тем, на которых говорят в Скандинавии. Подобно Скандинавии, большинство провинций, составляющих сегодня Королевство Нидерланды, выходят к Северному морю и имеют общую со Скандинавией историю. Голландцы плавали по Балтийскому морю весь период существования письменности. Как и скандинавы, голландцы морской народ с ограниченной территорией суши, обладающей очень скромным экономическим потенциалом; они всегда нуждались в продуктах и богатстве моря — они добывали продовольствие и богатства на арене охоты и торговли, которая необыкновенно расширяла их тесное береговое жизненное пространство.

Ни одну страну нельзя лучше рекомендовать как родину морской цивилизации, ибо нигде суша и море не переплетаются так тесно. Нужно увидеть это, чтобы понять, как идеально сочетаются море и берег, сливаются друг с другом в спокойных прибрежных пейзажах, столь любимых голландскими художниками. Плоская болотистая местность почти незаметно идет под уклон на обширных пустынных мелях и полях ила, которые под сверкающей пленкой воды уходят к морю. То небольшое количество суши, что здесь есть, отнято у моря и соленых болот, и английский пропагандист в 1651 году имел полное право назвать Голландию «рвотой моря»[829].

Мы мало знаем о древности народа, ставшего голландцами, но франки, некоторое время жившие по соседству на берегу Токсандрии, считали, что происходят от морского чудовища. Такой «водный» миф понятен в контексте их пропитанной водой местности. В современную эпоху превращение купцов в аристократов, распространившееся на всю Евpony, в северных Нидерландах невозможно: здесь нет земель, которые можно было бы купить. Накопленные богатства приходилось вкладывать в торговлю, рыболовство или китобойные плавания, в дальнейшее наступление на море и в банковское дело. Элита стала городской знатью, занятым коммерцией, а главным источником богатства было море.

Эти люди правили удивительной империей: она родилась в готовом виде с началом государства. Современное Королевство Нидерланды происходит от Республики Объединенных Провинций, созданной в ходе гражданской войны (или, как считают сами голландцы, войны за освобождение) с правлением Габсбургов и их вассалов в 1572–1648 годах. В ходе этой войны Объединенные Провинции нападали на владения Габсбургов в Америке и на Дальнем Востоке, захватывали их и таким образом приобретали колонии, превращаясь в империю. Школой этой империи — контекстом, в котором в предшествующий мирный период голландцы приобрели опыт мореплаваний, — стали маршруты коптильщиков рыбы между солеными котловинами Сетубала и районами Балтийского моря, где водилась сельдь, и маршруты эти пролегали почти вдоль всего атлантического побережья Европы. Наследием такого опыта стал постоянный приток опытных моряков. Тогда говорили, что в Объединенных Провинциях легче нанять тысячу моряков, чем сотню солдат. В XVI и XVII веках монополия голландцев на добычу сельди в Европе была общепризнанной: больше никто не соглашался терпеть столь трудные условия и мириться с таким низким доходом. Однако бережливость не была природным свойством голландцев: эту добродетель они приобрели по необходимости. Им приходилось снижать стоимость морских перевозок ради возможности конкурировать с другими перевозчиками. В начале XVII века считалось, что здесь морские перевозки обходятся втрое дешевле, чем у конкурентов[830].