Читать онлайн «Цивилизации». Страница 102

Смелость на море позволила вести войну против Габсбургов в самых отдаленных колониях Испанской и Португальской империй. Морская и экономическая стратегии Нидерландов опирались на самый большой в Европе торговый флот. Когда голландцам отказали в доступе к португальской соли, они отправились в Венесуэлу, в лагуну Пунта-дель-Арайя, и там выламывали соляные блоки железными ломами[831]. Когда их отгоняли от одной крепости или фактории на краю португальского мира, они сосредоточивали силы на других. В 1630 году голландский миссионер мог мечтать о морской империи, которая обнимет своим крылом «обнаженного мексиканца, одноногого циклопа, завистливого китайца, жестокого патагонца, черного жителя Мозамбика и жуликоватого суматранца»[832]. Фантазия подобного разнообразия так и не осуществилась, но голландцы действительно создали самую разбросанную империю в мире. Испанская империя была гораздо обширнее и гуще населена, но не простиралась так далеко на север или на восток. Голландские торговые фактории, крепости, плантации и китобойные станции были рассеяны от Белого моря на севере до крайней южной точки Африки и с запада на восток — от Нагасаки до Пернамбуко и Гудзона. Их торговля «не знала иных границ, кроме поставленных Всемогущим при сотворении мира»[833]. Амстердам «был известен в таких отдаленных уголках, где никогда не слышали о Лондоне, Париже или Венеции»[834]. Мир разворачивается на страницах «Атласа», изданного Блау. На гравюрах этого атласа Голландия несет мир на своей спине.

Там, где это соответствовало их торговым интересам, голландские теоретики разработали теорию «открытого моря» — свободной конкуренции в торговле. Монополия других народов вызывала у них гнев. У папы не больше прав определять сферы мореплавания, «чем у осла, на котором он ездит»[835]. В 1608 году в ответ на требование англичан поделиться морской территорией, где водится сельдь, или по крайней мере прибылью от продажи этой сельди голландские законодатели поклялись, что никогда «полностью или частично, прямо или косвенно не откажутся от свободы морей повсюду и во всех областях Земли»[836]. Мирные резолюции обычно исполняют, когда нет другого выхода, и голландцы, распространяя морскую свободу на себя, не торопились считать ее правом своих недругов. Там, где им хватало сил стать монополистами, они это делали. «Нельзя вести торговлю без войны и нельзя воевать без торговли», — так суммировал их стратегию один из самых честолюбивых имперских сатрапов Ян Питерзоон Кун, основавший в 1619 году Батавию на руинах Джакарты[837].

Подобно многим морским империям, голландская начинала с пиратства и никогда полностью не утрачивала своего отчаянного, безрассудного характера. Великие средневековые империи генуэзцев и каталонцев в Средиземноморье были основаны морскими пиратами, богатевшими на грабежах торговых судов у мусульманских берегов. Принц, известный как Генрих Мореплаватель, всячески поощрял пиратство, и это вызвало многочисленные жалобы, особенно со стороны Арагонского двора, что в конечном счете побудило принца начать строительство империи в Атлантике. Многие моряки испанского флота, установившие в конце XV века господство Испании в Атлантике, в предшествующие два десятилетия получили подготовку как каперы на португальских маршрутах в Гвинею. Начало Британской империи историки обычно — хотя не вполне достоверно — возводят к пиратским набегам английских «морских псов» на испанские торговые маршруты в правление Елизаветы. Голландцы тоже начинали дальние плавания вслед за испанцами и португальцами как активные паразиты, перелетая с место на место и жаля там, где представлялась возможность. По мнению китайцев XVII века, голландцы стали в восточных морях пиратами из пиратов:

Те, кого мы называем рыжеволосыми или рыжими варварами, суть то же, что голландцы, живущие в Западном океане. Они коварны и жестоки, знают о торговле все и очень настойчивы и умны в преследовании своей выгоды. В погоне за прибылью они готовы рисковать жизнью, и нет такого отдаленного места, которое они не согласятся посетить… Если встретишься с ними, они тебя обязательно ограбят[838].

Наградой за успешное пиратство стала собственная империя, в тому же несмотря на собственную теорию свободной торговли, правители Голландии никогда не отказывались от мысли, что за торговлю нужно сражаться. В конечном счете огромная цена войны оказалась непомерно разрушительной, подобно проклятию колдуньи, наложенному на благополучного в остальных отношениях новорожденного. Голландия чересчур маленькая страна, чтобы обеспечивать необходимую людскую силу, империя оказалась слишком протяженной, чтобы защищать ее на всех направлениях, система контроля — слишком несовершенной, чтобы остановить утечку богатства вследствие обмана, мошенничества и контрабанды. В XVIII веке голландцы ушли со многих берегов и торговых маршрутов, из многих рыбных мест и создали на Яве сахарно-кофейную торговую империю; их имперские амбиции постепенно сосредоточились здесь. Коллективное стремление к морю, никогда не исчезая окончательно, заметно ослабло. Становилось все труднее находить новобранцев. Олигархи Амстердама отказывались от активной торговли ради куда менее рискованной жизни рантье или банкира. Европейское сознание и французские моды во многом лишили голландскую культуру ее своеобразия.

Однако в промежутке им хватило времени создать не только внушительную империю, раскинувшуюся по всему миру, но и уникальную цивилизацию на родине. Если суть цивилизации — преобразование окружения, первое место здесь должен занять грандиозный проект, согласно которому голландские инженеры в XVII веке отвоевывали сушу у моря. Английский гость в середине XVII века презрительно отозвался о болотистой стране, но сквозь зубы восхищался голландцами, которые «как боги» «определили границы океану и заставили его уходить и приходить по своему желанию»[839]. Откачивание воды с помощью ветряных мельниц было новой технологией, которая сделала возможным удивительный для того времени прогресс, а голландские специалисты-гидравлики стали желанными гостями на строительстве дамб и плотин во всем мире. Между 1590 и 1640 годами было получено двести тысяч акров суши. Инженер Яан Адриаенсзоон Леегвотер отвоевал 17 500 акров к северу от Амстердама с помощью сорока трех мельниц[840]. Строительство каналов и дамб не только превращало воду в сушу, но и придавало участкам суши геометрический вид с прямыми углами и линиями. С высоты эта местность кажется правильной решеткой классического города.

Освоение моря, умение переделывать ландшафты, городская жизнь и цивилизованное времяпрепровождение — все это в определенном смысле результат нехватки земли. «Причина появления такого количества картин и их дешевизна, — сообщал в 1641 году Джон Эвелин, — вызвана недостатком земли для скота, так что рядовой фермер нередко выкладывает две-три тысячи фунтов за такой товар. Дома их полны упомянутых картин, и они продают их на ярмарках с большой выгодой»[841].

Амстердам — самый прекрасный памятник голландской цивилизации «золотого века»; местами он просел, великолепные террасы перекошены и оседают, но по-прежнему создают изысканный фон для продавцов наркотиков, футбольных фанатов, туристов и назойливых проституток. Скромно украшенные, с чистыми линиями, сдержанной лепкой и множеством аккуратных блестящих окон фасады вдоль Кай-зерсграхт и даже на самом дорогом канале Херенграхт, где купеческие особняки давно скуплены банками, производят впечатление благородной сдержанности. Богатые жители Амстердама могли позволить себе такую внешнюю скромность: богатство демонстрировалось внутри. Можно и сегодня увидеть современные офисы, где внутри лепнина стиля рококо, а над каминами сверкают яркими красками фресок роскошные украшения. «Нигде нет частных домов, — уверял читателей экономист конца XVII века, — убранных и украшенных так роскошно, как дома купцов и других господ в Амстердаме: изобилие картин и мрамора, экстравагантные строения и сады»[842]. «Аскетизм внутреннего мира», который считается главной ценностью кальвинизма, если и существовал вообще, то заканчивался порога[843].

Самыми желанными считались товары экзотические: вероятно, не существовало общества, каким бы бедным и нетребовательным оно ни было, для которого это не было бы справедливо[844]. Но одержимость собирателя в крайнем проявлении становится одним из основных признаков цивилизационного синдрома: предмет вырывают из его природного контекста и помещают в кунсткамеру; такое в состоянии породить только человеческое воображение. Трансильванские ковры, итальянское стекло, персидские шелка, меха из Московии, колумбийские изумруды, индийские сапфиры, китайский фарфор, японский лак и акклиматизированные тюльпаны, завезенные когда-то из Турции, — вот какие предметы потребления разбросали голландские живописцы по своим жанровым картинам. Все это приходило извне — и чем из большей дали, тем лучше, с точки зрения владельца. Однако подобное пестрое изобилие, свойственное только Нидерландам, стало отличительным признаком их культуры. Уникальным было и голландское общество — уникально буржуазным, обществом, в котором аристократы и отребье были оттеснены к полюсам, «вертикальная структура» была заменена, а большая часть жителей относилась к среднему классу. Пока персонажи групповых портретов кисти Франса Хальса обменивались довольными взглядами, оформлялся аккуратный экономический порядок, изображенный Габриэлем Метсю и Герардом Терборхом.