Читать онлайн «История британской социальной антропологии». Страница 69

Магия, по Малиновскому, полностью основана на мифологии: магические заклинания – это не что иное, как определенная частичка мифа; необходимость и содержание тех или иных магических обрядов в различных ситуациях определяются структурой и содержанием мифологии. Рассмотрение магии в ее связи с мифологией вскрывало целый пласт новых для британской социальной антропологии первой трети ХХ в. качеств этого явления – системных качеств, которые вытекали не из внутренней природы магического акта, но определялись местом этого акта в мировоззрении общества.

Малиновский не остановился на анализе системных качеств магического ритуала лишь в плоскости его связей с мифологией. Он пошел дальше, вскрывая функциональные связи магии с основными сферами жизнедеятельности тробрианского общества – экономикой и социальной организацией. Анализируя значение магии в земледелии тробрианцев, Малиновский приходит к выводу, что «магия всегда сопутствует земледельческому труду и практикуется не время от времени, как только возникает особый случай или по велению прихоти, но как существенная часть всей системы земледельческого труда», что «не позволяет честному наблюдателю отбросить ее как простой придаток»[795]. При этом ученый констатирует парадоксальную раздвоенность в сознании тробрианцев – они прекрасно знают и могут рационально объяснить, что требуется для достижения хорошего урожая, но в то же время абсолютно уверены, что без магических обрядов его не получишь и, объясняя это, ссылаются на миф, в котором культурный герой совершает магический обряд[796].

В чем же причина такой непоследовательности? Ответу на этот вопрос Малиновский придает особое научное значение: «Отношение между сверхъестественными средствами контроля над естественным ходом вещей и рациональной техникой является одной из наиболее важных проблем для социолога»[797]. Магические обряды, в трактовке Малиновского, – это своеобразный механизм связи между мифологией как средоточием племенной традиции и практической деятельностью людей. Через магический обряд осуществляется реализация многовекового опыта, заложенного в мифологических преданиях, в том числе опыта возделывания культурных растений и организация этого технологического процесса. Магический обряд утверждает и поддерживает в сознании людей ценность этого опыта, приписывая ему священное значение путем ссылки на авторитет мифических предков. Маги (товоси), ответственные за обряды, способствующие росту ямса (мегвакеда), одновременно являются и организаторами коллективного труда; они, как правило, признанные эксперты в вопросах земледелия[798].

В сознании тробрианцев идея собственности на тот или иной участок земли нередко ассоциируется с сакральной связью мага с этим участком, хотя в действительности реальным собственником его являются определенная община или ее подразделение[799]. «Магия, совершаемая для деревенской общины в целом (включающей несколько поселений. – А. Н.), деревни, а временами для подразделения деревни (субклана. – А. Н.), имеет своего «товоси» (мага) и свою собственную систему «товоси» (магии), и это, пожалуй, главное выражение единства (перечисленных подразделений. – А. Н.)»[800]. Описанная ситуация означает, что земельно-соб ственническая и реальная производственно-территориальная структура тробрианского общества в сознании его членов выступают в «перевернутом» виде как структура магической деятельности и иерархия лиц, ее производящих. И это неудивительно, так как именно маги обычно стоят во главе собирающихся для совместной работы коллективов[801].

Эмпирически отраженная Малиновским картина «наложения» магической практики на структуру производственной деятельности тробрианцев включает в себя и еще один существенный аспект – роль магии в их социальной организации. Ведь в этом обществе маг часто соединен в одном лице с вождем или главой общины[802], что вытекает из характерного для всей Меланезии принципа соответствия сакрального статуса общественно-потестарному.

Интересную трактовку Малиновский дает связи мифологии тробрианцев с их системами родства. В мифах, утверждает он, содержатся нормы, регулирующие взаимоотношения между различными родственными группами. Исследователь подтверждает это тем фактом, что отношения между мифологическими существами представляют собой кодифицированные нормы поведения. Так, например, мифологический сюжет, повествующий о всевозможных встречах и приключениях Собаки, Свиньи и Крокодила, не что иное, как обобщенные на основе специфической логики нормы отношений между важнейшими тотемными группами, носящими имена этих существ[803]. Взаимоотношения тробрианцев с душами умерших и душ умерших между собой – это превращенные, сакрализованные типы взаимоотношений между различными категориями классификаторских родственников. Это обусловлено тем обстоятельством, что «социальное разделение, принадлежность индивида к клану или субклану сохраняется через все его перерождения», что придает существенное социально-регулятивное значение культу предков, которые выступают здесь как священные хранители традиционных норм поведения[804].

Конкретно-эмпирическая трактовка Малиновским религии, магии и мифологии тробрианцев, явившаяся результатом определенных логических возможностей этого уровня методологии, внесла безусловно положительный вклад в изучение проблемы. Но, признавая это, мы должны обратить внимание и на ограниченность такой трактовки.

Ограничивающее воздействие априорных установок Малиновского на его конкретные выводы выразилось, прежде всего, в акцентировании внимания на позитивной стороне религиозных функций и в полном отказе видеть негативные их стороны (догмы «универсальной функциональности» и «функциональной необходимости»). Малиновский необоснованно поставил знак равенства между общественно полезными явлениями, в функционировании которых присутствует религиозно-магический аспект, и самой религией. Говоря об иллюзорно-компенсаторской функции религии, он не желал замечать других ее особенностей – постоянного страха черной магии, боязни злых духов, сковывающих волю и разум человека.

Кратко резюмируя выводы из анализа конкретно-научной трактовки Малиновским фактического материала по Тробрианам, представляющей собой моделирующий тип объяснений, можно заключить следующее. Интуитивно-беллетристическая описательность как следствие операциональной неопределенности методов привела к тому, что объяснения фактического материала получились крайне расплывчатыми и неоднозначными, они как бы угадываются при чтении монографий Малиновского. Никогда нельзя сказать с полной уверенностью, как он оценивает тот или иной факт. Скорее факт говорит сам за себя, чем о нем говорит Малиновский.

Многие принципы его конкретных методов, которые сами по себе являлись определенными методологическими достижениями, на практике часто давали нежелательный эффект. Так, принцип отражения явлений в их взаимосвязи приводил к фактологической перегруженности – за огромным количеством используемых материалов терялась аналитическая мысль исследователя, вычленяющая инвариантные отношения, выражающие не видимые непосредственно, но существенные связи в обществе. Принцип моделирующего объяснения явления через показ его роли в общем культурном контексте способствовал растворению качественной специфики этого явления во множестве других.

Результатом всего этого стало отсутствие четкого теоретического анализа институтов родства и религии доклассового общества, логически обоснованного вывода о качественной их специфике. Выводы Малиновского по этим проблемам не представляют собой стройной системы взглядов, это лишь серии подмеченных эмпирических закономерностей, не объяснения, но лишь наброски объяснений, не решение проблемы, но ее постановка и указание возможных направлений решения. Отмеченные аналитические слабости, правда, с лихвой восполняются литературным даром Малиновского, который обладал таинственной способностью в своих трудах так описать изучаемые явления, что эти описания говорили гораздо больше о реальности, чем обобщающая их интерпретация.

В своем подходе к изучению родства Рэдклифф-Браун многим обязан своему учителю У. Риверсу. В частности, исходным постулатом концепции отношений родства Рэдклифф-Брауна послужил тезис Риверса о примате социального над биологическим в этих отношениях. В основе классификаторских систем родства, по мнению Рэдклифф-Брауна, лежит не реальное кровное родство («потоки крови»), а специфический набор социальных отношений[805], которые мыслились ученым в виде атрибута общества как особой реальности, не сводимой к биологической природе человека. Совокупность связей между классификаторскими родственниками в конкретном обществе определялась им как «сеть социальных отношений… которая составляет часть всеобщей сети социальных отношений», т. е. «социальной структуры» данного общества[806].