Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 54

В 1968 году Маршалл Маклюэн пророчил компьютерам роль «ЛСД мира бизнеса»140. Но сегодня — что в Силиконовой Долине, что в сан-францисском «мультимедийном Клондайке» — формула успеха зачастую видится как «компьютеры плюс ЛСД». Годами руководство Apple скупало рождественские билеты на концерты Grateful Dead для своих сотрудников, а постеры, изображающие группу, можно было встретить даже в военных лабораториях NASA в Маунтин-Вью, где когда-то начались первые исследования в области виртуальной реальности. В статье 1991 года для GQ Уолтер Кирн пишет, что гиганты новомодной индустрии «не особенно парятся по поводу химических развлечений», отмечая, что Intel и остальные крупные корпорации заранее предупреждают своих сотрудников об анализах мочи, которые те должны регулярно сдавать. Если принять во внимание, что большинство психоделиков невозможно обнаружить при помощи таких анализов, то это лишний аргумент в пользу их использования в качестве расширения способностей к инженерно-исследовательской работе. Кирн отмечает, что главы корпораций Силиконовой Долины не просто переварили тот факт, что многие из их самых блестящих сотрудников привыкли глотать причудливые препараты, они вдобавок прекрасно осознают, что «причудливость вполне может быть предметом экспорта». Опытные и интеллигентные «путешественники» часто характеризуются гибкой способностью к восприятию, тягой к экспериментированию с когнитивными структурами и восприимчивостью к тому, что Грегори Бейтсон называл «объединяющим паттерном», склонностью к своего рода умственной гимнастике, которая становится особенно полезной, когда вы вступаете в головокружительно сложные сферы информационного пространства.

Корпоративная киберделия — лишь один из признаков наступившего объединения некоторых контркультурных техник экстаза с фабрикой информационного общества Западного Побережья. Многим еще памятен один из самых параноидальных слухов 1960-х годов о том, что фрики собираются добавить ЛСД в систему водоснабжения. Но может выясниться, что наши цифровые устройства и медиамашины гораздо лучше способны обдолбать население, подключая вообще всю культуру к совершенно психоделическому режиму восприятия. Модемы позволили отрыть ментальный «редукционный клапан» Хаксли и войти в состояние Сознания с большой буквы, а студии цифровой анимации буднично воспроизводят калейдоскопические мандалы, возникающие перед внутренним взором любителя «кислоты». Музыка «техно» и ее различные ответвления способны порождать звуковую психоделию с точностью электроэнцефалограммы, а сверхскоростное редактирование и взрывная компьютерная графика голливудских блокбастеров и телерекламы порой достигают галлюциногенного эффекта, оставляющего Уэйви Грейви далеко позади. Компьютеры и электронные медиа могут «включить и настроить» практически любого их пользователя, и киберпространство постепенно превращается в подвижный виртуальный ландшафт единого коллективного сознания. Пресловутые освободительные энергии экстаза контркультуры 60-х, если понимать их как взрывное расширение «я», прорывающееся за пределы его повседневных границ, сегодня нашли свое фактическое воплощение в технологии.

Если верить Жаку Эллюлю, этот технологический экстаз не должен нас ни удивлять, ни радовать. В одном из своих мрачных и горьких пророчеств, сделанном еще в 1954 году, Эллюль пишет:

Мы должны прийти к заключению, что развитие экстатических феноменов достигает своей наивысшей фазы именно в наиболее технически развитых обществах. Следует ожидать дальнейшего продолжения этого роста. Это обстоятельство — признак того, что в самом ближайшем будущем религиозная жизнь человечества окажется подчиненной техническим средствам… Экстаз — это и предмет мира техники, и его слуга141.

Подобно Мирча Элиаде, Эллюль осознавал связь между техникой и экстазом, но француз вдобавок предвидел их симбиотические отношения, развивающиеся при широкой общественной поддержке. Он понимал, что массовые технологии способны усиливать опасные и непредсказуемые эмоции этих самых масс, в болоте которых потонет спокойствие и умеренность духовной жизни индивидуума. Для Эллюля принятие фриками технологий, изменяющих сознание, было не духовным ответом на нападки общества господства, а полной капитуляцией перед ним. В этом смысле воскрешение мотивов контркультуры 60-х в риторике информационной культуры более чем логично, поскольку Система просто пустила свои технократические корни еще глубже в человеческую душу.

Эллюлевская критика имеет в конечном счете теологический характер, и между его гневных строк, посвященных страшной силе техники, можно учуять запах серы. Особенно это заметно в его работе «Технологическое общество», где Эллюль противопоставляет нашему фраг-ментированному беспокойному веку социальную однородность и связность мира теократических Средних веков, которые, как он заявляет, порицали развитие техники с той же страстью «морального осуждения, с которой христиане преследовали вообще все слишком человеческое»142. Следует отметить, что Эллюль заблуждается. Как убедительно продемонстрировал историк Дэвид Ноубл, средневековые монастыри отводили совершенствованию техники важную роль. Помимо прочего, монастыри внедрили в свой обиход один из самых мощных механизмов психологического контроля, который только можно отыскать в мире премодерна: часы. Здесь важно то, что за всеми своими политическими атаками на обесче-ловечивающие машины производства и контроля Эллюль скрывает скорее пессимистический взгляд ортодоксального христианина на люциферианскую склонность человека отрицать собственное фундаментальное свойство — глупость — и без конца восставать против божественного порядка, пытаясь манипулировать миром.

На страницах «Технологического общества», как, впрочем, и в сетованиях более поздних критиков технологии, можно найти отзвуки старой истории о Фаусте, высокомерном волшебнике из средневековых преданий и классической литературы, который заключил договор с Мефистофелем, променяв душу на знание, силу и мирскую власть. Намеки на магию в работах этих критиков хотя и могут показаться анахронизмом, на деле таковыми не являются. Как мы помним из преданий о Гермесе Трисмегисте, технология способна оперировать магическим универсумом с такой же легкостью, как и с умопостигаемым миром вещей. В самом деле, по крайней мере в отношении культурных нарративов и политической власти технология часто используется как магия. В следующем разделе мы увидим, что магия — вполне закономерный подход, используемый всякий раз, когда речь идет о средствах пропаганды, рекламы и масс-медиа, современная машинерия которых, построенная на основе принципов манипуляции представлением, зачастую в открытую использует риторику ворожбы. В этом смысле освободительные и экстатические техники контркультуры 60-х годов следует рассматривать не как единичный взрыв оккультных предрассудков в послевоенном обществе, но как важную битву в социально-магической войне, которая ведется на протяжении всего XX века.

Более века назад, когда европейские антропологи впервые приступили к исследованию последних обитателей джунглей и прочих глухих уголков планеты, они не верили, как не верят и сегодня многие белые люди, в то, что магия и врачевательство шаманов и знахарей способны исцелить западные души от опустошающего влияния технологии и современной науки. Первые антропологи не особенно интересовались туземными напитками и не пытались опробовать на себе древние ритуальные техники. Они приходили, вооруженные авторучкой, чтобы классифицировать, записывать и анализировать. Поскольку их энтузиазм был, по-видимому, «научном», полевые исследователи и кабинетные антропологи с одинаковым усердием старались провести строгие разграничительные линии между туземной магией и современной наукой. Гораздо меньше времени и печатного места отдавалось поискам возможных связей. В соответствии с влиятельными теориями старой школы антропологии, представленной такими британскими мыслителями, как сэр Эдвард Тэйлор и сэр Джеймс Фрэзер, магические практики, к которым прибегали знахари в анимистических обществах, функционировали как своего рода прото- или псевдонаука. С этой точки зрения, магия была не столько религией суеверия, сколько зачаточной стадией эмпирического постижения Вселенной. Установив эту эволюционную связь, антропологи затем сконструировали универсальный нарратив интеллектуального прогресса, во главе которого находилась европейская цивилизация. В каком-то смысле это правда: и магия традиционных обществ, и современная наука концентрируют свои усилия на эмпирическом понимании сил природы и стоящих за ними законов и на манипулировании ими.