Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 51

В одном из своих кухонных откровений Лилли увидел Вселенную как полностью бесстрастный объективный «космический компьютер», громадную, запутанную иерархию бессмысленных автоматов, постоянно перепрограммируемую другими такими же бессмысленными автоматами. В сущности, Лилли попал во вселенский клеточный автомат Эдварда Фредкина, и он ощутил эту интеллектуальную затягивающую космологию как немилосердный и пугающий ад. В другой раз Лилли получил послание с кометы Когоутека. Он верил, что некая неорганическая плотная внеземная цивилизация контролирует распространение всех технологий, коммуникационных систем и управляющих механизмов на Земле. Эта цивилизация имела своей целью уничтожение органической жизни и ее замену боргоподобным коллективным электронным сознанием.

Лилли, естественно, не был единственным контр культурным приверженцем кибернетики, грезившим о галактических машинах. В 1960-е годы типичным яйцеголовым хиппи, одевающимся в цветочные венки и погруженным в «Тибетскую книгу мертвых» ради картографирования психоделической комнаты смеха, был Тимоти Лири. Но к середине 1970-х он отверг «сладкую кашу» восточного мистицизма и пришел к протоэкстропиан-скому мировоззрению, которое он, как обычно, сократил до аббревиатуры SMPLE — акронима, составленного из первых букв его любимых увлечений в то время: Космическая Миграция (Space Migration), Развитие Интеллекта (Intelligence Increase) и Продление Жизни (Life Extension). Во многих своих книгах, не столько убедительных, сколько велеречивых, Лири проработал трансформационные модели «я», состоящие из иронической смеси динамической психологии, кибернетического жаргона и безудержного, поистине космического, оптимизма (космического как в отношении предмета, так и масштаба).

Продираясь через сырые неологизмы его «Экзопсихологии» (1977), имевшей довольно остроумный подзаголовок «Руководство по эксплуатации человеческой нервной системы в соответствии с рекомендациями изготовителя», можно обнаружить удивительно интригующие техномистические дискуссии, касающиеся «робота, построенного для того, чтобы открыть контуры, управляющие его поведением». Лири делит развитие человеческого сознания на восемь иерархически упорядоченных контуров. Когда люди замкнуты в пределах первых четырех «земных» контуров, они по большому счету пребывают во сне, подключенные к страхам и поощрительным импульсам психологии, общей для всех млекопитающих, затем к общепринятому трансу и муравьиному сознанию индустриального общества. Препараты и приемы мета-программирования, такие как йога и изоляционные камеры, добавляют нам еще четыре контура, которые последовательно поднимают нас ко все более необычной реальности. Будучи освобожденным от психосоциального давления, мозг начинает ощущать себя «приемником электромагнитных волн», получающим галактическую информацию. На последнем этапе мы вступаем в коммуникацию с самим генетическим кодом, космической базой данных, которая содержит коллективную историю вида и планы его будущего.

Заявляя, что эти более высокие контуры созвучны «мистическим» уровням реальности, Лири тем не менее продолжает описывать их при помощи механистичного языка биохимии, нервных окончаний, электромагнитных волн и генов. Понятие о «душе» так и не появляется. Подобно экстропианцам, Лири смотрел на эволюцию как на подлинный источник космического смысла и соучастия. Поэтому молекула ДНК стала настоящим героем в тысячах лиц. В одном из своих шоу, посвященных своеобразно понятой теории ДНК Фрэнсиса Крика, Лири заявлял, что двойная спираль прибыла на эту планету с единственной целью — произвести разумную жизнь, которая однажды сможет вернуться в свой звездный дом. Буквализируя трансцендентный порыв, который оживляет гностическое желание, Лири провозглашал, что активизация четырех высших контуров его модели сделает нас «постчеловеками», подготавливая к жизни в космосе.

Если следовать кибернетической параболе Лири, даже технологическое развитие современной цивилизации закодировано в ДНК. Лири полагает, что огромные социальные перемены, которые произошли после 1945 года, также были запрограммированы, став своеобразными пусковыми механизмами для новой фазы человеческой мутации. Беби-бумеры были первым урожаем внеземных сверхновых звезд, призванным подключить высшие контуры, добраться до Луны, построить орбитальные станции и «поймать кайф». В своем поспешном оптимизме, одновременно восхитительном и ужасающем, Лири уверяет нас, что если бы мы смогли увидеть своими глазами всю картинку целиком, то мы бы обнаружили, что нам нечего бояться: «Миллиарды планет, похожих на нашу, пострадали от своих Хиросим, молодежного культа наркотиков и телепрограмм прайм-тайма»132. Радиоактивность, электромагнитные технологии, психоделики, пищевые добавки и даже промышленные выбросы — все это часть одного плана, сигналы, звучащие подобно дарвиновской трубе Судного дня: проснитесь, мутируйте и превосходите. Словно перекликаясь с иномирными пассажами гностического «Гимна жемчужине», Лири пишет:

Мозг — это внеземной орган. Мозг — это чужеродный разум. Мозг имеет к земным делам не больше отношения, чем образованный путешественник к туземной деревне, в которой Он(а) [sic] проводит ночь133.

Это голос техномистического избранного, холодного гурджиевского аристократа, который преодолел запрограммированность своего поведения и теперь взирает на обыкновенную человеческую личность как на «невежественного, грубого, необразованного, упрямого, раздражительного трактирщика». Как мы увидим на примере экстропианцев, это бодрящее высокомерие стоит за постгуманистическим и техногностическим пересмотром дарвиновской идеи о выживании наиболее приспособленных.

В то же время животрепещущая «научная фантастика» Лири остается творческим, даже делириозным призывом держать руки на рычагах управления самими собой, развивать навык, весьма полезный в эпоху, когда человеческое сознание во все большей степени переплетается с электронными технологиями и медиасетями. Если не заходить так далеко, как зашел Лири, можно просто сказать, что нам необходимо пересмотреть наше фундаментальное отношение к механизму как в себе самих, так и в мире. В эссе 1992 года «Преобразование социальных практик» французский психолог и философ Феликс Гаттари заметил, как ожесточенно мы продолжаем противопоставлять машину человеческому духу: «Некоторые философы утверждали, что современная технология блокировала доступ к нашим онтологическим основаниям, к примордиальному бытию». Но, спрашивает он, что, если правильным является противоположное представление и «возрождение духа и человеческих ценностей может быть достигнуто через новый союз с машинами»?134 Это та самая интуиция, которая вдохновляет одухотворенного киборга на исследование этих не нанесенных на карту и предательских морей.

В этом смысле прозорливое вовлечение Лири в евангелистику персонального компьютера в 80-х годах было не просто знаком его неослабевающей и отчаянной потребности быть всегда на переднем крае. Как он отметил в 1987 году, когда он переделал «Экзопсихологию» в «Инфопсихологию», новые цифровые устройства появились для того, чтобы оживить кибернетическую мечту фриков о перепрограммировании состояний сознания. В конце концов, даже этимологически компьютеры были в буквальном смысле «психоделическими», потому что они проявляли сознание. Многие психонавты осознали потенциал персональных компьютеров задолго до того, как до этого признания дошла вся остальная культура, и некоторые даже сколотили капитал на радужных надеждах. При помощи своего проницательного социологического «радара» Лири смог провидеть и то, насколько быстро фокус импульса, направленного на внешние пространства и высшие планы бытия, переместится на «внутреннее», или кибернетическое, пространство компьютера. По причинам, которые мы рассмотрим в следующей главе, многие из вроде бы доживающих свой век контркультурных мечтаний о самоопределении и творческой магии переберутся во вселенную цифрового кода. С распространением персональных компьютеров возможности человеко-машинного интерфейса, одухотворенного или нет, распались на фрагменты, децентрализовались и стали выходить из-под контроля. Сама Система стала галлюцинировать, и самой популярной техникой экстаза стал экстаз коммуникации.

В 60-х годах утопические настроения охватили Америку с большей силой, чем когда-либо на памяти живших людей. Ибо, несмотря на насилие и потери, с которыми сталкивалась и которые порождала контркультура, последняя все же несла в себе страстную надежду на лучшее общество, и эта страсть приобретала форму милленари-стского предвкушения, которое оказалось сильнее доводов разума. Фрики и радикалы по всей стране нутром чуяли: заря нового и более совершенного мира должна вот-вот заняться, как бы они ее ни называли — революцией или эрой Водолея. И это глубинное чувство предвосхищения лучшего помогало сдерживать внутренние противоречия всего движения достаточно долго, чтобы противостоять системе единым добровольческим фронтом. Но дождь не пролился и сад не взошел, и политический радикализм контркультуры и ее жажда волшебного сперва продолжили существовать по отдельности, а затем окончательно рассыпались и рассеялись. В 1970-е годы остатки как того, так и другого можно было обнаружить в таких «племенах», как феминистки, спасатели китов, религиозные культы, террористические ячейки, художественные школы, а также среди кочующих поклонников группы Grateful Dead, сопровождавших ее по всей стране. Но из всех культурных зон, в которых нашли свой приют пережитки причудливых мечтаний, без всякого сомнения, самой неожиданной оказалась вселенная цифрового кода, мир, заключенный внутри миниатюризи-рованных версий тех самых машин, которые некогда были квинтэссенцией образа жизни синих воротничков, технократов и военных.