Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 50

В конце концов Тарт поставил под вопрос само наше «нормальное» состояние сознания. Он пришел к заключению, что земной мир, который мы воспринимаем в обычном состоянии, с которым мы взаимодействуем и который мы постигаем при помощи «здравого смысла» в физиологическом и психологическом смысле, является симуляцией, продуктом, обусловленным в значительной степени произвольными фильтрами восприятия, рефлексами, привитыми культурой и привычными способами считывания книги мира, восходящими корнями к нашему биологическому прошлому. Тарт не был постмодернистским релятивистом: он верил, что некоторые симуляции похожи на внешний мир больше, чем другие. Но анализируя обыденное сознание, Тарт пришел к вере в то, что повседневная симуляция мира обычно загрязнена бессознательной самонадеянностью, проекциями, иллюзиями и культурными мифами.

В 1986 году Тарт опубликовал «Пробуждение», своеобразный «курс молодого бойца» для сторонников психологической самопомощи, в огромной степени основанный на годах изучения трудов Гурджиева, сотрудничества с наставниками в Эсалене и т. д. В этой книге Тарт низводит наши повседневные мысли и обыденное поведение до понятия «коллективного транса», известной социальной конструкции реальности, которой мы гипнотически следуем с рождения. Употребляя хорошо продуманную аналогию с автоматическим краном, управляемым компьютером, Тарт утверждает, что большая часть наших драгоценных человеческих черт автоматичны, «запрограммированы» под возникшие в ходе эволюции поведенческие социальные механизмы. Несмотря на это довольно сухое и механистичное разоблачение мифа о самосознании, Тарт сохраняет оптимизм. Для того чтобы наш человеческий потенциал расцвел, пишет он, мы сперва должны разобраться с устройством своей внутренней машины. «Изучая машину, мы можем узнать о себе, — пишет он. — Полностью распознав и изучив наши машиноподобные свойства… мы получаем возможность сделать шаг, на который не способны другие машины: мы можем стать действительно людьми и превзойти наше машиноподобное качество и участь аппарата»129. Это преодоление начинается с кибернетическим развитием высшего контрольного центра — ускользающего «я» Гурджиева, которое в свою очередь позволяет нам расширить способности нашего тела, эмоций и интеллекта.

В отличие от других духовных учителей, привлеченных этой линией мысли, Тарт осознавал угрозы, таящиеся в идее одухотворенного киборга. Даже практики, столь отличные от гурджиевской Работы, такие как EST, сайентология и экстропианство, демонстрируют сильную тенденцию к определенной бессердечности, элитаристской спеси, которая выносит гностическое спасение индивидуума и группы за пределы человеческой проблематики. Тарт же, напротив, настаивает на том, что страдание — это не только необходимое дополнение к бесстрастной мудрости, но что оно служит одним из наиболее развитых и разумных компонентов человеческого сознания. Это мнение Тарт отчасти заимствовал из буддизма махаяны с его образом бодхисатвы, который отказывается от ухода в нирвану до тех пор, пока все разумные существа не пробудятся.

Хотя его исследования в сфере парапсихологии заставляли многих хмурить брови, концепция Тарта остается образцом хорошо обоснованной прагматической кибердуховности. Другие пионеры измененных состояний сознания тем не менее терялись на пути к высшему контрольному центру. Одним из наиболее ярких таких персонажей был Джон Лилли, нейрофизиолог, психонавт и лидер Эсалена, который никак не мог избавиться от бесстрастного стиля объективистской науки, даже тогда, когда он входил в радужное чрево психоделического гиперпространства. В 1950-х годах Лилли имел все регалии верховного жреца науки: диплом Калифорнийского технологического института, магистерскую степень в нейрофизиологии и должность в лаборатории Национального института здоровья, изучающей интерфейс между сознанием и мозгом. Обученный в редукционистской традиции, Лилли хотел эмпирически доказать, что сознание действительно содержится внутри «биокомпьютера» мозга. Так что добрый доктор часами вонзал электроды в обезьяньи мозги, демонстрируя простоту, с каковой электрический ток мог стимулировать страх и оргазм. Такие жестокие, в духе Павлова, экскурсы в электромагнитный контроль вскоре привлекли внимание чиновников из Пентагона, которые в один прекрасный день посетили лабораторию, задавая вопросы касательно близости обезьян к их безволосым родичам. Появление этих мрачных архонтов в конце концов убедило Лилли, что он продолжать свои исследования сможет теперь только в рамках федеральных оборонных проектов по исследованию темных сторон поведения и электронных систем управления сознанием. Тогда он покинул Национальный институт здоровья и перешел к изучению межвидовой коммуникации у дельфинов. Эта изящная работа была обессмерчена в фильме «День дельфина».

В 1950-х годах большая часть представителей психологического истеблишмента считала, что лишь одна внешняя стимуляция заставляет мозг работать и что мозг быстро переходит в сонное состояние, когда эти сигналы выключаются. Чтобы проверить эту грубую материалистическую теорию, Лилли построил изоляционную камеру, которая подавляла все внешние сенсорные раздражения, и сам забрался внутрь. Проведя несколько часов в этом темном как уголь чреве, наполненном подсоленной водой, Лилли обнаружил, что ментальные феномены не являются чистой реакцией, а порождаются изнутри. Более того, эти феномены, вдобавок ко всему, просто-таки взрывали сознание. Спустя час с небольшим Лилли обнаружил, что проваливается в некие странные, зачастую визионерские состояния сознания, которые лежали далеко за пределами картографии, принятой в психиатрии.

Эксперименты с изоляционными камерами, проводимые за пределами Национального института здоровья, привели его к столкновению с ЛСД-25, а через него — к наиболее авантюрно настроенным психотерапевтам Северной Америки. Проглотив несколько доз кислоты, Лилли стал зрителем внутреннего театра с бесстрастным любопытством экспериментатора, наблюдающего за работой медсестер. После нескольких таких экспериментов Лилли пришел к выводу, что «цепи» «человеческого биокомпьютера» не только заложены эволюцией, но и постоянно заново программируются в циклах обратной связи, устанавливаемой между окружением и представлениями этого биокомпьютера о внешнем мире. ЛСД не только вскрыл всю работу этих невидимых циклов, но и позволил перепрограммировать опыт, «подгружать» новые режимы сознания и восприятия в опыт. «Когда теория биокомпьютера перепрограммировала мою думающую и чувствующую машинерию, — пишет Лилли, — моя жизнь поменялась быстро и решительно. Открылись новые внутренние пространства; появились новое понимание и юмор»130. Мантра «самопрограммирование», первоначально сформулированная Лилли, стала широко известна среди одухотворенных киборгов: «если некто верит во что-то, то это что-то является истинным или становится истинным в его сознании без ограничений, обусловленных экспериментально или выведенных из опыта. Эти ограничения сами по себе являются верованиями, которые можно преодолеть»131. В сущности, сознание тогда представляли как предельно универсальный компьютер, способный симулировать любую реальность, существующую в мире.

Хотя Лилли с негодованием относился к теол'огии, восточным гуру и психоделическому шаманству, он все же провел долгое время вместе с Оскаром Ичасо и его студентом Клаудио Наранхо. Оскар и Клаудио были эзотерическими учителями из Чили, продолжавшими дело Гурджиева. Они участвовали в бесстрастной работе по самонаблюдению и самофиксации. Когда сам Лилли завел класс в Эсалене и других центрах изучения человеческого потенциала, он демонстрировал свои идеи, используя магнитофонные ленты высокой чувствительности, которые повторяли одно и то же слово раз за разом. Он использовал эти ленты не для того, чтобы загипнотизировать публику, а для того, чтобы продемонстрировать, что сознание неизбежно начинает «слышать» разные слова и что эти вариации могут быть по желанию заранее запрограммированы. Эти машинные звуковые пермутации предшествовали психоделическому протоколированию, которое Лилли изобрел, когда открыл для себя кетамин, анестезирующее средство, вводимое посредством инъекций, которое приводит к ощущениям выхода из тела и глубокой психоделии, гораздо более причудливой, чем фрактальная светомузыка ЛСД. С навязчивым самопогружением хакера-полуночника Лилли вводил себе кетамин, иногда выпадая из реальности на целые недели. Даже когда его сознание оказывалось за бортом, «научные отчеты» из самых глубин продолжали выражать могучие силы напряжения, которое лежит в сердце тех-ногнозиса: напряжения между сознанием и машиной.