Читать онлайн «Теория праздного класса». Страница 87

Быть может, не будет совсем неуместным заметить, что по времени этот любопытный возврат, по-видимому, совпадает с кульминационным моментом определенной моды на атавистические настроения и традиции также и в других областях. Волна подобного возврата, по-видимому, получила начальный импульс в психологически разрушительных последствиях Гражданской войны[21]. Опыт войны влечет за собой массу хищнических привычек мышления, в результате чего чувство солидарности в некоторой мере замещается приверженностью своему клану, а вместо стремления к справедливой будничной полезности у людей возникает чувство завистнического отличия. Как результат совокупного действия этих факторов любое послевоенное поколение, вероятно, будет свидетелем восстановления в правах элемента статуса как вообще в жизни современного ему общества, так и в системе соблюдения этим поколением обрядов благочестия и других символических или обрядовых приличий. На протяжении 80-х, а также, не так явно, 70-х годов отмечалась постепенно нараставшая волна благосклонности к квазихищническим деловым обычаям, к настойчивому утверждению статуса, антропоморфизма и вообще к консервативности. Наиболее прямые и неопосредованные из таких выражений варварского темперамента, как, например, возобновление практики объявления вне закона и впечатляющие квазихищнические мошеннические карьеры некоторых «капитанов индустрии», кульминировали раньше и к концу 70-х годов были заметно на спаде. Повторный расцвет антропоморфических настроений, видимо, также прошел свой «пик» до начала 80-х годов. Однако ученый ритуал и его атрибуты, о которых здесь говорится, являются еще более отдаленным и неясным выражением анимистических представлений варвара; популярность приходила к ним, следовательно, медленнее, а своего наилучшего развития они достигли в еще более позднее время. Есть основания полагать, что кульминационный момент теперь уже пройден. Если бы не толчок, который дал новый опыт войны, и если бы не поддержка растущим классом богатых всякого ритуала, и в особенности любого расточительного обряда, многозначительно наводящего на мысль об оттенках статуса, то вполне вероятно, что недавние достижения в ритуализации учебных заведений и в системе ученых знаков различия постепенно бы сошли на нет. Однако, хотя, может быть, и правда, что мантия и шапочка и пришедшее с ними более строгое соблюдение академических приличий были привнесены на гребне приливной волны послевоенного варварства, несомненно справедливым является также то, что такой атавистический возврат к ритуалу не мог осуществиться в системе жизни колледжей до тех пор, пока накопленное богатство в руках собственнического класса не достигло достаточных размеров и не создало необходимых денежных предпосылок для движения, которое должно было привести колледжи страны к уровню праздно-светских требований в высшем образовании. Ношение ритуальной мантии и шапочки является одной из разительных атавистических черт современной университетской жизни, знаменуя в то же время тот факт, что колледжи данного университета стали решительным образом праздно-светскими учреждениями — либо по фактически достигнутому статусу, либо по их устремлениям.

В качестве еще одного доказательства тесной связи, существующей между системой образования и культурными нормами общности, можно заметить, что недавно наметилась некоторая тенденция ставить во главе высшего учебного заведения «капитана индустрии» вместо священника. Это замещение отнюдь не является полным или однозначным. Наибольшим одобрением пользуются те руководители, которые сочетают в себе выполнение священнической функции с проявлением больших способностей на денежном поприще. Подобная, но менее ярко выраженная тенденция — вверять дело высшего образования людям какой-нибудь денежной профессии. Теперь, пожалуй, больше, чем когда-либо, идут в расчет административные способности и искусство рекламирования учебного заведения как качества, дающие право заниматься обучением. Это относится в особенности к обучению тем наукам, которые больше всего связаны с повседневными жизненными явлениями, и это, в частности, справедливо в отношении учебных заведений в экономически единых общностях. Эта частичная замена священнической квалификации на денежную является в настоящее время сопутствующим фактором происходящего перехода от демонстративной праздности к демонстративному потреблению как к главному средству достижения почета. Взаимосвязь этих двух явлений ясна, наверное, без дальнейших уточнений.

Позиция, занимаемая учебными заведениями и учеными слоями по отношению к образованию женщин, говорит о том, в чем и до какой степени образование отошло от прежнего места в обществе, исстари связанного с привилегией духовенства и праздного класса, и указывает также, насколько приблизились истинно ученые люди к современной, экономической, или производственной, реалистической точке зрения. До недавнего времени высшее образование, профессия ученого были для женщин недоступны. Высшие учебные заведения предназначались и в значительной мере продолжают предназначаться для образования духовенства и праздного класса.

Женщины, как было показано в другом месте, явились первоначальной подчиненной социальной группой, и до известной степени — в особенности в том, что касается их поминального или традиционного положения, — они оставались в этом подчинении вплоть до настоящего времени. В обществе господствовало мнение, что допустить женщин к привилегиям высшего образования (как к элевсинским таинствам) было бы унизительно для достоинства ученой братии. Поэтому лишь весьма недавно и почти исключительно в наиболее передовых в производственном отношении общностях женщинам были беспрепятственно открыты двери высших учебных заведений. И даже делая этот шаг под давлением господствующих в современных производственных общностях обстоятельств, имеющие наивысший статус и пользующиеся наибольшим престижем университеты обнаруживают при этом крайнее нерасположение к женщинам. Представления о классовой достопочтенности, т. е. о статусе, и о различии полов в достопочтенности, проводимом согласно мужскому чувству собственного превосходства в интеллектуальном отношении, сохраняются в этих корпорациях «ученой аристократии» в сильной форме. Бытует мнение, что женщина должна, согласно приличиям, приобретать только такие знания, которые можно подвести под одну из двух рубрик: 1) те знания, которые непосредственно ведут к лучшему исполнению работы по дому — к домашней сфере; 2) те знания и навыки, квазинаучные и квазихудожественные, которые очевидным образом попадают под рубрику исполнения подставной праздности. Считается, что овладение знаниями является неподобающим делом для женщины, если оно способствует развитию личности и приобретается исходя из ее собственного познавательного интереса — не побуждается канонами приличия и не соотносится опять же с господином, удобство или добрую славу которого следует усугубить применением знаний или их демонстрацией. Всякое знание, которое полезно как доказательство праздности, но полноправной, а не подставной, также не считается позволительным.

Для понимания роли высших учебных заведений в экономической жизни общности отмеченные явления важны скорее как указания на общую позицию, а не как факты, сами по себе имеющие первостепенное экономическое значение. Эти явления показывают, каковы инстинктивно занимаемая позиция и сознательный враждебный настрой ученых кругов по отношению к жизненному процессу производственной общности. Они служат в качестве экспоненты уровня развития, достигнутого высшим образованием и учеными слоями, давая указание на то, что справедливо ожидать от ученых кругов в вопросах, где их ученость и образ жизни имеют более непосредственное значение для более эффективной экономической жизни общности, а также для приспособления системы общественной жизни к требованиям времени. Сохранившиеся ритуальные явления указывают на господство консервативных, если не реакционных, настроений в тех высших учебных заведениях, где культивируется традиционная ученость.

В дополнение к названным указаниям на консервативную позицию нужно сказать еще об одной характерной черте того же плана, но являющейся более важным симптомом, нежели склонность к тривиальностям формы и обряда, которая может показаться несерьезной. Намного большее число американских колледжей и университетов культивирует какое-либо религиозное вероисповедание и в какой-то мере — соблюдение обрядов благочестия. Предполагаемая хорошая осведомленность профессоров и преподавателей этих учебных заведений в научных методах и знакомство с научной точкой зрения, казалось бы, должны избавлять их от анимистического образа мысли, однако существует все же значительная их часть, которая открыто признает принадлежность к антропоморфической вере и обнаруживает элементы образа мысли, характерные для раннего развития культуры. Заявления о благочестивом рвении, безусловно, в изрядной мере являются формальными и служат средством для достижения определенных целей как со стороны учебных заведений в целом, так и отдельных преподавателей; но можно не сомневаться, что в высших учебных заведениях все же отмечается весьма существенная антропоморфическая позиция. Поскольку это так, постольку элемент антропоморфизма нужно считать выражением архаического, анимистического склада ума. Склад ума преподавателя непременно до какой-то степени перенимается обучающимся, а придание определенного направления образу мысли студента соответственно приводит к консервативности и атавистическому возврату; это препятствует усвоению студентом фактических знаний, которые наилучшим образом служили бы целям производства.