Читать онлайн «Цель и средства. Политика США в отношении России после «холодной войны»». Страница 117

Относительно экономической реформы у администрации Буша не было особой необходимости принимать какие-то политические решения, поскольку правительство Путина проводило экономические реформы, не обращаясь за внешней финансовой или технической помощью. Команда Путина провела важную налоговую реформу, добилась положительного сальдо торгового баланса, обеспечила сбалансированность бюджета и подавила инфляцию{1090}. В 1999 году Россия уже оправилась после финансового краха 1998 года и добилась роста ВВП в размере 3,2%. В 2000 году российская экономика добилась роста в 7,7% — наивысшего прироста за последние десятилетия, но затем в 2001 и 2002 годах сползла на уровень 5%. Успехи России в сфере экономики делали принятие решений относительно оказания ей помощи простым делом. Администрации Буша не приходилось решать, поддерживать или нет предоставление России новых кредитов МВФ, поскольку российское правительство о них не просило. Некоторые аналитики призывали простить долги России США, но российское правительство никогда так вопрос не ставило, и администрация Буша никогда этого не предлагала. Администрация Буша продолжила двусторонние программы экономический помощи, но с меньшим финансированием, и они не были в центре внимания политиков в обеих столицах. Администрация Буша распустила межправительственную комиссию, возглавлявшуюся на протяжении многих лет вице-президентом Гором и бывшим премьером Виктором Черномырдиным. Вместо этого она благословила целый ряд частных двусторонних организаций заниматься теми же проблемами с особым акцентом на стимулирование торговли и инвестиций[197]. Тем не менее, российская экономическая реформа уже больше не является важным пунктом американо-российских отношений, как это было в 90-х годах.

В статье, опубликованной весной 2002 года, главный эксперт по России в аппарате СНБ Томас Грэм так охарактеризовал попытки России провести экономическую реформу: «На заре XXI века Россия еще весьма далека от реализации больших надежд в отношении своего будущего, которые широко распространились в России и на Западе в момент распада Советского Союза. Если и был какой-то переход, то это был переход не к рыночной демократии, а скорее к традиционно российской форме правления, которая во многих аспектах является несовременной. Вопреки целям, которые ставили российское и западные правительства десять лет назад, России не удалось существенно интегрироваться с Западом»{1091}.

Администрация Буша, в которой служит Грэм, похоже, не слишком озабочена этой мрачной оценкой, особенно после 11 сентября, когда российские внутренние проблемы исчезли из дипломатической повестки американо-российских отношений.

Ставка Буша на развитие личного контакта с Путиным оттеснила на задний план американо-российских отношений вопросы российских реформ, особенно в сфере демократических преобразований. Путин тоже не проявлял заинтересованности в интернационализации внутренних проблем России. Вместо этого Путин и ближайший круг его внешнеполитических советников приветствовали возврат к реальной политике как базовой философии американо-российских отношений. Еще до 11 сентября этот новый реализм, которым руководствовались оба президента, помог преодолеть складывавшееся представление об ухудшении американо-российских отношений во второй половине 90-х годов. Возникновению оптимизма способствовало и то, что оба президента были новичками. После 11 сентября личный контакт между Путиным и Бушем и позитивная атмосфера в американо-российских отношениях еще больше укрепились.

Новые благодушные беседы президентов летом 2001 года привели к конкретному сотрудничеству в Афганистане. Госсекретарь Пауэлл отозвался о России как о «ключевом участнике антитеррористической коалиции» и заявил, что «Россия сыграла критически важную роль в обеспечении нашего успеха в Афганистане путем предоставления разведывательной информации, укрепления Северного альянса и обеспечения нашего присутствия в Центральной Азии. В результате нам удалось серьезно ослабить возможности террористических групп, представлявших непосредственную угрозу обеим нашим странам»{1092}. Американские и российские представители продолжали развивать тему сотрудничества, сложившегося в ходе военной кампании против режима талибов в Афганистане, и в других направлениях. На встрече «восьмерки» в Калгари Буш похвально отозвался о Путине как о «человеке действия, когда дело касается борьбы с террором»{1093}.

Однако за пределами Афганистана американцы и русские вели войну с террором не совместно, а параллельно. Весной 2002 года американцы и русские обсуждали вопрос о проведении операции в Грузии с целью ликвидации представителей аль-Каиды, которые, как утверждалось, находились в Панкисском ущелье{1094}. В конце концов американские вооруженные силы появились в Грузии, но без сопровождения своих новых российских союзников, которых правительство Грузии не считает своими союзниками. Вместо этого осенью 2002 года Кремль стал угрожать применением силы в Грузии. Русские и американцы имели различные представления о желательных сроках пребывания американских войск в Центральной Азии. Спикер российского парламента Геннадий Селезнев заявил, что «Россия не одобряет создания постоянных американских военных баз в Центральной Азии»{1095}. Как будет показано ниже, Россия отказалась признать американское вторжение в Ирак как часть совместной войны с терроризмом.

Несмотря на эти разногласия в борьбе с терроризмом, Буш и Путин использовали свои новые теплые отношения для разрешения двух проблем безопасности, оставшихся от предыдущего десятилетия: контроля над вооружениями и отношений России с НАТО. По вопросу контроля над вооружениями США не удалось добиться от России одобрения поправок к Договору по ПРО, которые позволили бы США развернуть национальную противоракетную оборону. (Остается неясным, хотела ли администрация Буша вообще сохранить какую-то версию Договора по ПРО, хотя представители администрации даже после выхода США из договора утверждали, что для них предпочтительными были поправки{1096}.) Вместо этого 13 декабря 2001 г. Буш официально уведомил Москву о своем намерении выйти из Договора по ПРО так, чтобы США могли без ограничений принять решение о строительстве системы противоракетной обороны, что и произошло спустя полгода.

Путин и другие официальные российские представители неоднократно заявляли о своем неодобрении этого шага, но объявление о выходе США из договора не сказалось сразу отрицательно на двусторонних отношениях. Путин понимал, что американская противоракетная оборона не повлияет на безопасность России. Он, однако, отметил, что надеялся на модификацию договора «не потому, что мы боимся за свою безопасность; мы просто придерживаемся иной концепции, другой философии обеспечения международной безопасности». Позиция России, добавил он, была «довольно гибкой», но конкретных предложений для переговоров не поступило{1097}.

Пять месяцев спустя, в мае 2002 года, в ходе первого визита Буша в российскую столицу два президента подписали американо-российский Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений, или Московский договор. Во время избирательной кампании Буш предлагал, чтобы Соединенные Штаты в одностороннем порядке сократили свой ядерный арсенал до уровня, диктуемого национальными интересами, поскольку с окончанием «холодной войны» отпала необходимость сохранения больших арсеналов. Однако он никогда не высказывался конкретно{1098}. Следуя этой логике, первоначально Буш не хотел подписывать какой-либо договор, а вместо этого предложил обменяться рукопожатием или меморандумом о взаимопонимании. Подписание договора, который подлежал ратификации американской и российской сторонами, было уступкой Путину. Короткий договор обязывал Россию и США сократить к 31 декабря 2012 г. свои ядерные арсеналы до уровня в 1700-2200 боезарядов. (Срок действия договора истекал в указанный день, если только он не будет продлен сторонами.) Идея рамочных уровней была заимствована из договоров СНВ-1 и СНВ-2, которые были установлены в связи с тем, что Россия по финансовым соображениям стремилась к более низкому уровню, а Пентагон хотел сохранить свои силы на более высокой отметке, считая это условием сдерживания{1099}.

Договор являл собой наиболее существенное сокращение стратегического ядерного оружия, когда-либо зафиксированное в международном соглашении. Однако критики отмечали, что договор не обязывал стороны уничтожать ядерные боеголовки. Речь шла просто о расстыковке боеголовок и средств их доставки. Пентагон намеревается держать около 2000 боеголовок в «активном резерве» на случай ядерной войны; еще около 5000 деактивированных единиц оружия должны находиться на хранении. Таким образом, договор был не столь потрясающим, каким его подавали. Так, Колин Пауэлл отмечал: «Все предыдущие договоры по контролю над вооружениями были однотипны — они не предусматривали уничтожения запасов оружия, они имели дело со средствами доставки или системами оружия. И это является продолжением предыдущей линии договоров: ОСВ-1, ОСВ-2, СНВ-1, СНВ-2 и Договора по ядерным ракетам промежуточной дальности (РСМД)». И, защищая новый договор, он добавил: «Здесь важно, что боеголовки снимаются со средств доставки»{1100}.