Читать онлайн «Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет». Страница 87

Так что грандиозные планы Сейра рухнули. Унижение усугублялось еще и тем, что его отъезд из России совпал с приездом Дейны, «который и двух слов не знал по-французски и очень мало знал мир», но имел завидный статус посланника в Санкт-Петербурге{837}.

Вернемся назад, чтобы проследить, как развивалась миссия Дейны далее. Подтверждающие полномочия документы и официальные инструкции от Конгресса прибыли в Европу только в марте 1781 года. Согласно имеющимся у него указаниям, Дейна проконсультировался с Франклином, который попытался, безуспешно, отговорить Дейну от его миссии. Также следуя инструкциям, энергичный американец встретился с министром иностранных дел Франции Верженном, который, как он знал, был противником «народной дипломатии» (militia diplomacy). Несмотря на явные обоюдные опасения, встреча прошла относительно мирно. Дейна не отреагировал на совет, данный ранее Франклином, предъявить для рассмотрения свои верительные грамоты вначале князю Дмитрию Алексеевичу Голицыну, русскому послу в Гааге[311], со словами, что «некий джентльмен, в той стране приезжий, написал оттуда [из России], что некие высокопоставленные лица — не могу сказать, связаны ли они вообще со двором или нет — выразили желание, чтобы из Америки туда был послан кто-нибудь, способный передать сведения о состоянии наших дел». Неназванной третьей стороной явно был Сейр, который хотел, чтобы его назначили посланником. В ответ на высказанное вполне обоснованное опасение, что императрица как посредница может быть поставлена в неловкое положение присутствием американского посланника, Дейна ответил, что он поедет как частное лицо и заявит о своей официальной цели, только когда российский двор ясно даст понять, что официальные отношения допустимы. Это последнее заверение явно смягчило министра иностранных дел, который после этого уже не был противником миссии{838}.

Получив частичное одобрение от Франклина и Верженна, Дейна направился в Голландию, где его миссию благословил Адамс. «Америка, мой любезный, слишком долго молчала в Европе. Ее дело — это дело всех стран и всех народов; и оно не нуждается ни в чем, кроме того, чтобы его разъяснили и одобрили», — заявил бывший наставник Дейны{839}. Новоиспеченный дипломат поддался внушению и стал собираться в Петербург, не открыв своей цели Голицыну, и высказал такое же оптимистичное мнение: «Морским державам нужны лишь добрые вести, чтобы убедиться, что у них есть реальная выгода завести самые тесные связи с нашей страной, и как можно скорее»{840}.

С самого начала миссия Дейны была обречена на неудачу. Проблемой был уже сам язык: Дейна не говорил по-французски, а французский посол в России Верак не говорил по-английски. Что еще важнее, Дейна, как антигалликанец, с очень большим подозрением относился к французской внешней политике и к тем, кто ею занимался, и был решительно настроен действовать в российской столице по-своему. Несмотря на совет Верака быть осторожным и не компрометировать ни себя, ни свою страну, Дейна забыл или пренебрег данным Верженну обещанием выступать под видом частного лица — сразу вообразил себя будущим официальным послом при дворе в Санкт-Петербурге. «Мне кажется, — писал он Вераку, — что это предательство чести и достоинства Соединенных Штатов: уединиться в гостинице и даже не попытаться вступить в политическую жизнь»{841}. Неуместный оптимизм Дейны происходил тогда из неверного толкования того, как императрица видела свою роль посредницы. Дейна принял желание Екатерины II выступить посредницей между воюющими сторонами за желание признать если не независимость, то хотя бы существование Соединенных Штатов. Верак пытался объяснить, что, хотя императорский двор и выступает посредником между Великобританией, Францией и Испанией, британцы должны договориться со своими колониями «без вмешательства какой-либо другой из воюющих сторон, и даже одного из двух императорских дворов, если только не будет официальной просьбы о посредничестве и согласия на этот счет»{842}. Это было далеко от молчаливого признания. Однако сделанное Вераком различие между императорским посредничеством и неофициальными переговорами, которые должны проводиться одновременно, Дейна рассматривал как «просто вводящие в заблуждение названия и образцы того коварства, без которого никак не может обойтись европейская политика»{843}. Дейна не собирался вводить кого-либо в заблуждение. «Соединенные Штаты верят в то, что справедливость их дела и правильность их намерения откроет им дорогу к симпатиям монархов Европы. Они не будут делать никому из них ни злых, ни бесчестных предложений, а лишь такие, какие, по их убеждению, будут существенно способствовать большой выгоде и благополучию всех», — самоуверенно объяснил Дейна терпеливому французскому послу{844}. Дейна, адвокат из Новой Англии, отстаивал свои моральные принципы перед практичным дипломатом, прекрасно понимающим, что вышедшее из-под пера юриста изложение дела вряд ли как-нибудь повлияет на решения русского двора.

По ряду причин — необходимость императрицы-посредницы сохранять свой нейтралитет, коммерческие соображения, дипломатическое давление Великобритании и желание угодить британцам, чья помощь может понадобиться, — императрица и думать не могла публично признать Дейну. Французский посол ясно это понимал. Американский же посланник не понимал совершенно, несмотря на объяснения Верака и Сейра. Ничто не могло убедить его в том, что о дипломатическом признании не может быть и речи. Он писал: «Если бы я и мой корреспондент [Верак] думали, что Ее Императорское Величество приняли стратегию, упомянутую им в письме ко мне… а именно “не признавать независимости Соединенных Штатов, пока Британия сама этого не сделала”, я бы вскоре закончил бы дела и покинул бы двор»{845}. В свете его последующего опыта это был бы самый разумный поступок.

То, что Соединенным Штатам недостойно прибегать к традиционным дипломатическим приемам, чтобы добиться аудиенции при европейском дворе, было одним из основных принципов антигалликанцев. Американские дипломаты должны были просто являться ко двору, излагать содержание тех коммерческих выгод, какие дадут отношения с Соединенными Штатами, и вступать в переговоры о союзе и торговле. Дейна, представитель меркантильного Массачусетса, находился в плену модели мышления, называемый обычно «народной дипломатией». Хотя сам он и не был коммерсантом, среди его клиентов, как и у Джона Адамса, имелось много влиятельных торговцев из Новой Англии{846}. Когда Дейна служил у Адамса секретарем, то перенял его убеждение в том, что коммерция будет играть основную роль в новой системе, которую предстояло построить на развалинах отжившей системы политики силы. С этой твердой верой в моральную силу и пользу системы международных взаимоотношений, основанной на торговых договорах, сочеталось стремление помочь друзьям-торговцам, положившим глаз на российский рынок. Его близкий знакомый, торговец из Бостона Джеремия Аллен, хотел установить прямую торговлю между Россией и Америкой и воспользовался помощью Дейны, чтобы исследовать перспективы этого. Джонатан Текстер, американский торговец, уже находившийся в Европе, выразил желание участвовать в подобном предприятии{847}. Объемные сводки, содержащие коммерческую информацию (списки товаров, ввозимых в Петербург и Ригу — Аллен в первую очередь интересовался Ригой — и вывозимых из них, а также цены, ввозные пошлины, процедуры продажи товаров, юридические права иностранцев и прочая подобная информация), находящиеся среди документов Дейны, свидетельствуют о том, что Дейна намеревался не только установить прямые связи между Россией и Соединенными Штатами, но и старался снабдить своих друзей-торговцев статистическими данными, чтобы они могли начать частную торговлю. По мысли Дейны, интересы у Аллена и Текстера были те же самые, что и у Америки. А разве у Соединенных Штатов не те же самые интересы, что и у России?

Можно утверждать, что имелось достаточно оснований для обоюдной заинтересованности в прямых коммерческих отношениях между двумя странами. До начала Войны за независимость американские суда заходили в российские порты в основном за товарами, необходимыми для флота. Официально 1774 год был последним, когда производилась такая торговля[312]. Но имеются данные о том, что по крайней мере на начальных этапах войны велась кое-какая контрабандная торговля. В 1775 году британское казначейство сообщило, что одно судно из Филадельфии пыталось приобрести грубый холст в Гамбурге и Петербурге{848}. После этого больше не было слышно о том, чтобы американские суда открыто заходили в российские порты, но зато в 1777 году британские дипломатические представители часто жаловались, что суда под голландским флагом заходят в Петербург, берут груз железа, пеньки и корабельные мачты и меняют флаг на американский уже только в открытом море, в относительной безопасности{849}. Кроме этого, между Россией и Соединенными Штатами существовала морская торговля товарами для флота — законная в глазах русских, но нелегальная в глазах британцев, — которую вели нейтральные страны. Британский поверенный в делах в конце октября 1775 года жаловался: «В этом году в Санкт-Петербург французских судов пришло почти в пять раз больше, чем когда-либо; и вывозят они очень значительное количество пеньки. Но это, по-моему, объясняется исключительно противоестественным бунтом колоний, которые получают огромное количество этого товара от Франции»{850}.[313] Как только Франция вступила в войну, у американцев основным поставщиком российских товаров, необходимых для флота, стали голландцы.