Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 76

Именно Петр I, впервые наводнив русский господствующий класс инонациональным, предварительно не ассимилированным элементом, способствовал не только исторической модернизации страны, но и определенной денационализации, и прежде всего властвующего субъекта России, ее наиболее интеллектуально нагруженных слоев населения. Произошло то, что впоследствии было осмыслено как "культурное расщепление нации" - разделение нации на просвещенный слой и народ, как на противостоящие друг другу не просто разные социально-классовые, но и разные цивилизационно-культурные силы.

Это противостояние не стоит преувеличивать, но оно не только было, но и составило суть одного из парадоксов русской жизни и истории, в данном случае порожденного именно петровскими реформами. Они впервые хаотизировали основы идентичности страны, введя в основу ее субъектной базы ген противопоставления по принципу "свое, но чужое", "чужое, но свое". Это парадоксальное и во многом чисто русское явление, которое возникло при самом активном участии инонационального элемента: самоотрицание основ своего исторического, культурного и духовного бытия как чужого, несмотря на то, что оно в итоге все-таки оказывалось своим. Но это, как правило, познавалось уже в актах отрицания исторической и национальной России.

Но легкость, да и массовость такого самоотрицания в большей степени определялись все-таки тем, что отрицанию подлежало как раз то, что и не является "своим", с чем себя до конца не идентифицируют - историческая и национальная Россия. Русофобия - это проблема до конца не национализированной Россией части России. Именно наличие в России до конца не идентифицирующего себя с Россией субъекта, включая сюда и инонационального, является самым глубинным источником, постоянно подпитывавшим и подпитывающим национальную оппозицию к русским и России, включая сюда и оппозицию самих русских к своей русскости и к российскости в России.

Начав свое движение с исторической модернизации России Петром Великим, тоненький ручеек русофобии постоянно пробивался в истории России в самые критические ее моменты и проявлял себя с тем большей разрушительной силой, чем с большими проблемами и противоречиями в своей истории сталкивалась Россия. Подлинным апогеем этого процесса стал Октябрь 1917-го, в небывалых масштабах выплеснувший на Россию и великую нацию идеологию их преодоления в истории - русофобию. Она стала своеобразным идеологическим обоснованием не просто произвольного, а любого отношения к историческим судьбам русской нации, оправданием такого отношения к ней ее мнимой исторической неполноценностью.

О распространенности нравов такого рода среди большевистских вождей свидетельствует М.М. Пришвин - один из самых искренних и лиричных русских писателей первой половины XX века. "Был в Москве у Каменева, говорил ему о "свинстве", а он? вывел так, что они-то (властители) не хотят свинства и вовсе они не свиньи, а материал свинский (русский народ), что с этим народом ничего иного не поделаешь"21. Сказанное объясняет само основание логики отношения "народных комиссаров" к России "как к материалу для опыта". "Русский народ для них, - писал в сердцах А.М. Горький, - та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф для того, чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом"22. С ним можно делать больше, чем все, что угодно, так как он больше чем достоин всего этого. Есть прямая зависимость между геноцидом собственной нации, попытками продолжить ее историю на вненациональной основе и идеологическими инсинуациями по поводу ее субъектной неполноценности в истории - исторической, культурной, духовной. В истории они всякий раз предшествуют и идеологически обосновывают исторический погром нации.

Таким образом, за тотальностью классовой борьбы, последовавшей за Октябрем 1917-го и залившей евразийские просторы России реками крови, необходимо видеть и другую, более глубокую историческую реальность цивилизационную, тотальность не классового, а цивилизационного противостояния в России, цивилизационной борьбы между национальной и вненациональной Россией. Между той, которая была за историческую и национальную Россию, и той, которая была против нее, для которой Россия была не высшей самоцелью исторического творчества, а лишь средством для мировой революции и становления новой общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах цивилизационной унификации всего человечества. При такой исходной установке Октября 1917-го его антирусская и антироссийская направленность, особенно в первые двадцать лет после революции, была неизбежной. Вот почему геноцид против собственной нации после революции нарастал по мере того, как революция набирала свою антицивилизационную направленность, направленность на преодоление России как России.

В частности, гражданская война в России 1918-1922 гг. не была бы тем, чем она стала в отечественной истории, если бы была только войной классовой, пролетариата и буржуазии - формационной. В ней была еще одна, более фундаментальная и на этой основе более разрушительная составляющая цивилизационная: война двух тенденций в цивилизационном развитии России собственно российская и антироссийская. Она в итоге и превратилась в главенствующую в истории России, определив характер ее исторического развития почти на все XX столетие. И этим и Октябрьская революция, и последовавшая за ней гражданская война радикально отличаются от всех им предшествующих в мировой истории, так как ни одна из них, включая сюда и Великую Французскую революцию 1789-1794 гг., не ставили перед собой задач изменения типа локальности цивилизации. Французская революция стала революционным преобразованием формационных, но не цивилизационных основ Франции, средством овладения новыми формационными качествами общества, а не средством преодоления Франции как Франции, основ локальности ее цивилизации, а в итоге средством превращения Франции в иную страну, с иными цивилизационными основами истории.

Все совершенно иначе сложилось в России и только потому, что она была втянута в режим исторического развития, основанного на вненациональных исторических смыслах, целях и ценностях существования в истории. Разумеется, с двумя цивилизационными тенденциями в развитии России российской и антироссийской тесно переплелись тенденции социально-экономического освобождения человека труда, связанные с поиском новых формационных качеств общества. Но они не перекрывали собой реальности цивилизационных, действием которых в первую очередь и можно объяснить крайнюю степень ожесточенности гражданской войны. "Она произошла не потому, - как писал бесконечно много размышлявший на эту тему В.В. Шульгин, - что помещики хотели спасать свои имения, а потому, что они хотели спасти свою родину"23. И это принципиально важное обстоятельство, как правило, ускользает при анализе причин возникновения гражданской войны, при объяснении самого ее исторического характера и сути. А они с необходимостью должны содержать цивилизационную составляющую.

С высоты нашего времени и исторического опыта не вызывает никаких сомнений: у Белого движения была своя историческая правда - правда национально ориентированной России, тех сил, которые в итоге хотели сохранить российскую цивилизацию в качестве российской и, следовательно, более тесную связь преемственности со всей предшествующей историей России. Оно не смогло, и это необходимо подчеркнуть, в том масштабе, как Красное движение, ассимилировать идею социальной справедливости, но оно справедливо противостояло планам радикального изменения российской цивилизации фактическому ее упразднению. Большевизм и не скрывал своих исторических намерений на этот счет, но мало кто представлял тогда, чем все это обернется для национального тела и духа России - тотальным изгнанием из национальной истории национального начала и вслед за ним чудовищной цивилизационной катастрофой, затронувшей все, что тогда было Россией и что было в России и, в первую очередь, саму жизнь человека.

Демографическая цена Октября 1917-го непомерно высока. Всякая революция что-то стоит обществу. Но в том-то и трагедия Октября 1917-го, что его человеческая цена - отражение не только, да и не столько формационной его составляющей, сколько цивилизационной и их совпадения в одном историческом пространстве и времени. И суть трагедии даже в нечто ином - в том, что цивилизационная составляющая человеческой цены Октября 1917 в основе своей обессмысливается историческим бессмыслием цивилизационного переворота, навязанного российскому обществу Октябрьской революцией.

Россию нельзя победить, ее можно только уничтожить. Локальная цивилизация - это абсолютный максимум истории, ее неуничтожимая основа, преодолеваемая вместе с преодолением самой истории, ее цивилизационнообразующего субъекта, в данном случае русской нации. А потому локальная цивилизация обречена на победу, и весь вопрос в этой связи лишь в том, когда и какой ценой, а цена была непосильной для нормального течения исторического процесса.