Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 173

Есть еще одна группа и чрезвычайно разрушительных проявлений российских реформ, которая подпитывается практикой слома цивилизационной и национальной идентичности. В самом деле, откуда в России неукротимая тяга к скорым, резким и радикальным решениям проблем собственного бытия в истории, тяга к революционным скачкам - решать все и сразу, сразу перейти к социализму за 3 - 5 лет, к коммунизму за 20 лет, к рынку за 500 дней? Откуда эта тяга не считаться со сложившимися социально-экономическими, формационными и цивилизационными реальностями, с тенденциями собственного исторического развития, стремление заменить их на новые, ко всему прочему, неадекватные цивилизационным основам России? Откуда это недоверие к собственному потенциалу исторического творчества, преданность не реальностям, а идеям, стремление реформировать общество от идеала, а не от сложившихся реальностей и при этом еще и от идеала, заимствованного со стороны? Откуда этот хаос вседозволенности по отношению к собственной истории, культуре, духовности, по отношению к собственной нации?

Думается, оттуда же, от идеи цивилизационного переворота, от стремления подчинить логику формационной модернизации России логике цивилизационного переворота. Мы, не будучи Европой, в цивилизационном отношении, хотим развиваться как Европа. Мы стремимся освоить архетипы социальности, культуры, духовности, сам тип цивилизационного развития, который разрушает наш собственный, наши собственные архетипы. Мы не хотим развиваться на своей собственной цивилизационной основе. Мы все время вталкиваем себя в промежуточное цивилизационное положение, когда отказываемся от развития себя на своей собственной цивилизационной основе, на основе саморазвития генетического кода собственной истории, но и не можем развиваться на чужой цивилизационной основе.

Это стремление перепрыгнуть из одной цивилизационной реальности в другую, не считаться с реальностью как таковой завершается тем, что мы зависаем между цивилизационными реальностями, пытаемся жить в межцивилизационных переходах, в пространстве исторической маргинальности и неустойчивости, которое уже само по себе является благодатной почвой для радикализма всех политических мастей, любого масштаба и направленности.

Именно отсюда и сама неукорененность в реальности, шараханье от одной крайности к другой, тяга к простым и скорым решениям, вера в то, что, если оседлать законы истории, то можно оседлать саму историческую реальность, с которой в этом случае можно будет делать чуть ли не все, что заблагорассудится. Именно безмерность нашей беспочвенности, поощряемая слепой верой в неограниченную силу универсальных законов и заемных рецептов реформирования общества, является основой для задействования самых революционных методов реформирования общества. Хотя общество необходимо реформировать так, чтобы не создавать условий для революционной ломки его структур, для задействования революционных средств и методов его преобразования. Они не противоестественны истории, ее закономерностям. Они просто очень дорого стоят. Революция - это признак окончательно и бесповоротно запутавшегося в истории общества, это признак беспомощности общества решить свои проблемы иным путем.

В исторических условиях России все это усугубляется еще и наличием в ней массового вненационального субъекта, не укорененного в основах исторической и национальной России. И именно поэтому способного пойти дальше целей и задач самой социальной революции, на ее плечах, с помощью средств социальной революции прорваться в пространство цивилизационного переворота, к решению задач по изменению основ локальности русско-российской цивилизации, самого типа цивилизационного бытия и развития в истории.

Всему этому способствует еще одна и весьма жесткая, но уже ментальная особенность вненациональной России: в себе, как правило, совершенно не жалко то, с чем себя не идентифицируешь, напротив, как раз именно оно превращается в главного "внутреннего врага", в главное препятствие для реализации иных ценностей идентичности собственного существования в истории. Это еще одна причина, много объясняющая в том, почему в России все возможно. Просто многое в России и для многих является чужим и даже враждебным. А с этим не существуют в истории, это преодолевают в истории. Так кризис идентичности в России - цивилизационный и национальный становится вечно подпитывающим началом практики преодоления России в истории.

И последнее, но не по значению. Наша неукорененность в цивилизационной исторической реальности России завершается еще одним проявлением нигилизма по отношению к самим основам собственного бытия в истории. В своем стремлении не считаться со сложившимися социально-экономическими реальностями, перепрыгнуть через этапы исторического развития, подчинив цели и задачи формационной модернизации России целям и задачам цивилизационного переворота, мы застреваем на исторических переходах. Мы вечно переходное общество. И то, к чему и от чего мы переходили за это столетие - от капитализма к военному коммунизму, НЭПу, социализму, коммунизму, гуманному социализму, вновь к капитализму, первоначальному накоплению, то ли к рынку, то ли к базару, регулируемому, не регулируемому, просто в никуда и в ничто... - все это само по себе может послужить хорошим пособием для изучения человеческого безумия в истории.

Мы вечно переходное общество потому, что являемся цивилизационно не закрепленным обществом, а потому вечно переходим к нечто иному, до конца не реализовав потенциал развития наличной социально-экономической реальности.

В итоге мы не развиваемся на своей собственной исторической основе, стремимся преодолеть ее, войти в принципиально иную. Резко обрываем связь-преемственность со сложившимися социально-экономическими реальностями, от них резко хотим перейти к новым, условия для которых, как правило, еще не успевают сложиться. И как закономерный результат всего этого - мы начинаем жить не в самой исторической реальности, а в исторических переходах от одной ее исторической формы к другой. В своем историческом бытии мы застреваем на исторических переходах. Мы застреваем не на бытии в истории, а на исторических потрясениях в ней, мы не живем, а выживаем в истории, не существуем в ней, а боремся с ней. И что самое печальное и трагическое во всем этом: в итоге оказывается, что мы боремся не за себя, а против, боремся с основами собственной реальности и идентичности в истории.

Все это позволяет более глубоко, а потому и более адекватно понять глубину и истинные причины нашего кризиса, исторического падения России в самом конце ХХ столетия: почему выход из коммунизма оказался входом в новые формы отчуждения русских от своей русскости и, следовательно, от России, не стал возвращением к исторической и национальной России. В конце концов, понять и то, почему в очередной раз реформы в России не состоялись, став источником крупномасштабной хаотизации основ ее существования в истории.

Причины этого заключаются не только в ошибках модернизационного проекта младореформаторов, в его неадекватности России, по отношению к сложившимся в ней к концу ХХ столетия формационным историческим реальностям и перспективам их развития. Но он потому и оказался неадекватен России, что России в очередной раз, наряду с формационной модернизацией, был навязан цивилизационный переворот, изменение типа ее цивилизации. Все реформы были подчинены не только, да и не столько формационной модернизации России, исходя из тех реальных возможностей, которыми она обладала в начале 90-х годов, сколько целям и задачам цивилизационного переворота. Нас хотели сделать не лучше, а иными, а это разные задачи исторического развития. Россию начали реформировать исходя из цивилизационного идеала, который на этот раз нашли в цивилизационных основах иной страны и иной цивилизации.

В итоге совмещения в одном историческом пространстве и времени формационной модернизации с цивилизационным переворотом мы вновь получили полномасштабный системный кризис, в основе которого оказался кризис идентичности - исторический, цивилизационный, национальный. У нашего кризиса глубокие цивилизационные корни, которые из архетипических глубин истории подпитывают очередную хаотизацию России и в ней русской нации, до предела обостряя всякое противоречие в России, придавая ему дополнительное и самое болезненное измерение - цивилизационное.

В этой связи Август 1991-го занимает совершенно особое место в истории России ХХ века с точки зрения понимания самого феномена России в мировой истории и того, что же с ней произошло за ХХ столетие. Именно теория, практика и итоги реформирования России последнего десятилетия ХХ века позволили окончательно получить тот недостающий исторический опыт, с позиций которого, наконец-таки, становится ясно: почему именно в ХХ столетии мы оказались столь безжалостны к собственной исторической судьбе; в силу каких причин оказались на целое столетие повязаны с абсолютным максимализмом в своем историческом творчестве; почему позволили второй раз на протяжении одного столетия втянуть себя в системный исторический кризис, при этом придав ему масштаб и направленность на саморазрушение основ национального бытия в истории?