Читать онлайн «Исследование истории. Том I: Возникновение, рост и распад цивилизаций.». Страница 91

Мексиканская цивилизация пала под ударами конкистадоров на еще более ранней ступени своего развития: когда Ацтекская империя, хотя ей уже и было явно суждено стать универсальным государством своего общества, еще не завершила полностью своих завоеваний. Мы можем выразить это различие, сказав, что андское общество было завоевано в свой «век Антонинов», а мексиканское — в «век Сципионов». Однако «век Сципионов» — это фаза «смутного времени» и тем самым, по определению, является последствием предшествующего надлома.

С другой стороны, в исламском мире вестернизация взяла верх еще до того, как какое-либо исламское универсальное государство появилось в поле зрения. Различные государства — члены исламского мира (Персия, Ирак, Саудовская Аравия, Египет, Сирия, Ливан и пр.) мужественно переносят все невзгоды в качестве «бедных родственников» в западном сообществе наций. Панисламское движение кажется недоразвившимся.

Можно было бы провести торжественным маршем и несколько других цивилизаций, достигших зрелости, равно как и задержанных и даже недоразвившихся. Однако истории некоторых из зрелых цивилизаций, таких как минойская, хеттская и майянская, еще настолько неполно дешифрованы современными учеными, что было бы опрометчиво делать из них какие-либо выводы. Задержанные цивилизации не принесли бы для настоящего исследования никакого результата, поскольку, по определению, они являются цивилизациями, достигшими стадии возникновения, но не достигшими последующей стадии роста. Недоразвившиеся цивилизации ничего не смогли бы прояснить a fortiori[536].

Из предшествующего исследования мы могли справедливо заключить, что причину надломов цивилизаций надо искать не в той потере господства над человеческим окружением, которую можно измерить вторжением чуждых сил в жизнь всякой исследуемой нами цивилизации. Во всех этих рассмотренных случаях наибольшим, чего достиг враг, было то, что он наносил умирающему самоубийце coup de grace. Там, где вторжение приобретало форму яростной атаки, на любой стадии в истории цивилизации, за исключением самой последней, когда она находилась in articulo mortis[537], обычным воздействием нападающей стороны на жизнь было, по всей видимости, не разрушительное, но положительное, стимулирующее воздействие. Персидское нападение в начале V в. до н. э. на эллинское общество побудило его к высшим выражениям своего гения. Западное общество получило стимул от скандинавских и мадьярских нападений в IX в. христианской эры для демонстрации тех проявлений героизма и искусства государственного управления, которые привели к основанию королевств Англии и Франции и восстановлению Священной Римской империи саксонцами. Средневековые города-государства Северной Италии получили стимул от набегов Гогенштауффенов[538], англичане и голландцы в Новое время — от испанских атак, а зарождающееся индусское общество — от нападения первобытных арабов-мусульман в VIII в. христианской эры.

Все приведенные выше примеры представляют собой случаи, в которых атакуемая сторона еще пребывала в состоянии роста. Однако мы можем привести столько же случаев, в которых иноземные нападения оказывали временное стимулирующее воздействие на общество уже после того, как это общество пережило надлом вследствие плохого управления им. Классический пример — многократная реакция египетского общества на этот стимул. Египетская реакция возникала вновь и вновь на протяжении двухтысячелетнего периода. Этот продолжительный эпилог египетской истории начался в то время, когда египетское общество уже миновало стадию своего универсального государства и вошло в стадию междуцарствия, которая, как можно было бы ожидать, явилась бы прелюдией к стремительному падению. На этой поздней стадии египетское общество получило стимул к изгнанию гиксосских захватчиков, а долгое время спустя — к отражению последующих вспышек энергии «народов моря», ассирийцев и Ахеменидов. Последним же из всех был стимул, вызвавший упорное и успешное сопротивление процессу эллинизации, которому Египет подвергся со стороны Птолемеев[539].

В истории дальневосточной цивилизации в Китае был схожий ряд реакций на внешние удары и давления. Изгнание монголов династией Мин[540] напоминает изгнание гиксосов фиванскими основателями «Нового царства», а сопротивление египетского общества эллинизации находит свой аналог в китайском антизападном движении, которое вылилось в Боксерское восстание 1900 года[541] и попыталось в 1925-1927 гг. довести до последнего конца проигранную битву, заимствовав оружие у русского коммунизма[542].

Этих примеров, которые можно было бы легко умножить, вполне достаточно, чтобы подтвердить наш тезис о том, что обычное действие ударов и давлений извне является не разрушительным, а стимулирующим. А если данный тезис принимается, то это подтверждает наш вывод о том, что потеря господства над человеческим окружением не является причиной надломов цивилизаций.

Примечание редактора. Некоторые читатели, возможно, почувствуют, что в предыдущей главе автор ради доказательства, с которого он начинает, неоднократно отодвигает назад даты «надломов» к чрезмерно ранней стадии в истории некоторых цивилизаций. Это ощущение, если оно только возникает, может быть вызвано непониманием, порожденным двусмысленностью самого понятия «надлом» (breakdown). Когда мы говорим о человеке, что он испытывает полный упадок (breakdown) здоровья, то это утверждение (несмотря на то что упадок может быть преодолен последующим выздоровлением) означает, что его активная жизнь закончена. Фактически мы используем слово «надлом» в просторечии, скорее, для обозначения того, что г-н Тойнби имеет в виду, когда пишет о «распаде» (disintegration). Однако «надлом» в данном «Исследовании» означает совсем не то. Он означает прекращение периода роста. Аналогии из органической жизни всегда опасны при обсуждении обществ, но читатель может вспомнить, что рост прекращается сравнительно рано в жизни живого организма. Разница между живым организмом и обществом, как автор всячески старался показать в главе, предшествующей данной, заключается в том, что живой организм обладает жизненным сроком, определенным самим его естеством («дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет»{108}), тогда как история не указывает границ возможного срока жизни общества. Другими словами, общество никогда не умирает «естественной смертью», но всегда либо в результате самоубийства, либо в результате убийства, и почти всегда — в результате первого, как показала эта глава. Подобным же образом и прекращение периода роста, являющееся естественным событием в истории живого организма, есть событие «противоестественное», вызванное преступлением или просчетом, в истории общества. И именно по отношению к этому преступлению или просчету г-н Тойнби употребляет термин «надлом» в этом «Исследовании». Мы увидим, что когда понятие используется в данном смысле, некоторые из наиболее плодотворных, просвещенных и выдающихся достижений в истории цивилизации могут последовать после надлома, а в действительности — в его результате.

Наше исследование причин надломов цивилизаций привело нас к непрерывному ряду отрицательных выводов. Мы выяснили, что эти надломы — не «стихийные бедствия» (во всяком случае, в том смысле, какой этой фразе придают юристы). Не являются они и тщетным повторением бессмысленных законов природы. Мы также выяснили, что не можем приписать их потере господства над окружающей средой — природной или человеческой. Они не вызваны ни недостатком производственной или художественной техники, ни смертоносным нападением со стороны иноземных врагов. Последовательно отрицая эти непригодные объяснения, мы не пришли к предмету нашего поиска. Однако последний из ложных выводов, приведенных нами, неожиданно дал нам ключ. Показывая, что надломленные цивилизации встречали свою смерть не от руки убийцы, мы не находили причины обсуждать утверждение о том, что они были жертвами насилия, и почти в каждом случае приходили логическим путем исключения к вынесению вердикта о самоубийстве. Наибольшие наши надежды на некое позитивное продвижение данного исследования вперед состоят в том, чтобы развить до конца полученный нами ключ, и в нашем вердикте есть одна обнадеживающая черта, которую мы можем сразу же обнаружить. В ней нет ничего оригинального.

Вывод, к которому мы пришли в конце довольно тщательного поиска, был предсказан с безошибочной интуицией современным западным поэтом: