Читать онлайн «История Византийской Империи. Том 3». Страница 126

Между тем почитатель святого подвижника Никифор Фока старался разыскать Афанасия и узнал об его подвижнической жизни на Афоне, где он на месте нынешней Лавры, называвшемся Мелана, поставил себе малую келью. Совершив славную военную экспедицию против критских арабов и завоевав Крит, Никифор вызвал к себе св. Афанасия, и здесь впервые зародилась мысль о построении на Афоне знаменитой Лавры на средства Никифора из богатой военной добычи. Когда в августе 963 г. Никифор вступил на царство и женился на вдовой царице Феофано, на Афоне уже было положено начало постройкам на месте Лавры и между новыми зданиями была келья для Никифора и церковь. Узнав о происшедших в столице событиях, Афанасий поспешил в Константинополь поздравить своего духовного сына с вступлением на царство, при этом была вновь речь об афонских постройках, и Никифор вновь подтвердил, что он с течением времени поселится на Афоне и тем исполнит давнишний обет Богу. Таким образом, стараниями Афанасия и на средства, полученные от царя Никифора и других благотворителей, построен был монастырь, сделавшийся потом весьма известной Лаврой и доныне будто бы хранящий в своей ризнице драгоценные памятники близости своего первого игумена с царем Никифором. Таковыми считаются главным образом саккос императора Никифора и митра, бывший венец того же царя. Эти и подобные драгоценности афонских греческих монастырей почти недоступны для изучениям показываются весьма редко и лишь в исключительных случаях. Мы можем воспользоваться здесь страничкой из книги академика Н. П. Кондакова, которому удалось видеть ризницу Лавры (9).

«Хотя (лаврская) ризница помещается в одной комнате или, вернее, отделении того сарайчика, в котором продолжает истлевать библиотека, однако наш самый поверхностный осмотр ее занял более четырех часов, причем присутствовали три выборные старца, и ничего нельзя было ни записывать, ни отметить. Эта ризница есть богатейший склад дорогих тканей и парчей за три последние века… Здесь мы увидели пресловутую великую драгоценность Лавры Афанасия, мнимый саккос императора Фоки, по преданию переделанный из военного плаща-мантии этого царя. На самом деле это обыкновенный саккос XVI в., не имеющий никакого исторического значения. Вполне подобна этому саккосу и даже, по нашей догадке, составляет одно с ним облачение митра, будто бы бывший прежде венец того же императора. Митра современна саккосу или немного позже его сделана».

Тем не менее Лавра должна считаться одним из древнейших монастырей на Афоне и заключает в себе кроме ризницы драгоценную роспись трапезы, древние иконы, мозаические изображения и рукописи, из коих некоторые восходят даже к X в. (10)

Слишком занятая и деловая жизнь, посвященная важным государственным заботам, должна была отвлекать внимание государя в сторону от того мечтательного идеала, какой носился перед ним вследствие бесед с Афанасием. С годами Никифора более и более завлекали военные предприятия, посредством которых он надеялся сломить преобладание мусульманства и возвратить империи так давно утраченное ею на Востоке первенство. Но непрекращавшиеся войны истощали государственные средства и побуждали Никифора прибегать к экстренным мерам для пополнения казны. Вследствие того прежняя популярность царя начала уменьшаться. В особенности городское население не могло простить Никифору его явного предпочтения, оказываемого военному сословию. Ему ставили в вину обыкновенно случайные и несчастные недоразумения, бывавшие на ученьях и смотрах (11). Слишком много вредила Никифору корыстолюбивая финансовая система его брата, куропалата Льва, который искусственно повышал цены на хлеб и пускал его в продажу по высокой цене из своих складов. Под предлогом больших издержек на содержание войска государь вводил новые неслыханные налоги и тем изнурял народ. «По всему городу распространился ропот недовольных, что два брата наполняют свою казну народным имением и общие бедствия обращают в свою пользу». Еще определеннее знакомит с причинами обнаружившейся нелюбви к Никифору историк Кедрин (12).

«В начале своего правления, когда солдаты позволяли себе множество насилий, он не принимал мер к обузданию, говоря: «Что за важность, если при таком громадном количестве войска будут допущены некоторые беспорядки». А затем в городе не обращал никакого внимания на то, что подвергались грабежу многие и знатные и простые граждане, и как будто ему доставляли удовольствие те бесчинства, какими буяны наносили зло мирным гражданам, немало помогавшим ему при вступлении на престол. Далее, постоянно делая походы, изнурял подвластное ему население не только надбавками податей и всяческими видами поборов, но и невыносимыми опустошениями. Между прочим, он отнял некоторую часть взносов, шедших в пользу сенаторов, приводя в объяснение, что ему нужны деньги для войны, а равно совершенно пресек установленные прежними благочестивыми царями выдачи богоугодным заведениям и церквам, издав закон, запрещающий церквам увеличение недвижимой собственности. Он объяснял свои распоряжения тем, что епископы без пользы расточают имущество бедняков, чем и уменьшается число способных носить оружие, а что всего несправедливее — объявил закон, который подписали некоторые легкомысленные и человекоугодливые епископы, воспрещающий рукополагать в епископы без его воли, и, в согласии с этим законом, по смерти епископа отправлял на место доверенное лицо, дабы по установлении точного расхода остальное взять себе. Принимал меры к изданию закона, чтобы умершие на войне удостаивались мученических почестей, полагая спасение души в одной войне, а ни в чем другом. Хотя он старался побудить патриарха и епископов согласиться на издание такого закона, но они мужественно воспротивились и отклонили его от намерения. Независимо от всего он уронил курс золотого империала (τονομισμα), пустив в обращение так называемый тетартир. Так как вместе с этим появились две ходячих единицы, то при сборах в казну требовалась полновесная монета, а при расплатах расходовалась малоценная. Хотя закон и обычай были таковы, что монета каждого царя имела одинаковую ценность, лишь бы вес ее был верен, Никифор установил, чтобы монета с его изображением считалась дороже других, вследствие чего немало страдало население при размене денег. Граждане испытывали чрезвычайное стеснение от указанных мер, а между тем ничего не предпринималось для того, чтобы понизить цену на товары. Но что наиболее обременяло народ, так это постройка дворцовых стен. Кругом были красивые и высокие здания, а он приказал их разрушить и устроил для себя акрополь и безопасное убежище, чтобы тиранить несчастных граждан; внутри же выстроил склады, и амбары, и пекарни и сделал запасы всяческих товаров».

Нет сомнения, что у Кедрина достаточно сгущены краски, но в сущности его слова имеют реальную почву для характеристики положения Никифора в последние годы его царствования; это доказывается и свидетельством Льва Диакона, который тогда сам был в Константинополе и лично наблюдал описываемые факты. И он не скрывает, что из боязни насильственной смерти Никифор обнес высокой стеной построенный им дворец Вуколеон на морском берегу и окружил себя верною стражей (13). Касаясь событий, вызвавших заговор на жизнь Никифора в 969 г., историк сообщает следующую картину. В 968 г. случилось землетрясение, а затем последовали сильные и сухие ветры, которые повредили посевам и плодам и произвели большой голод в 969 г. Царь же, вместо того чтобы прийти на помощь населению, продавал хлеб по дорогой цене и еще хвалился, как подвигом каким, что он выручил за хлеб вдвое против покупной цены. И не только он так поступал, но и его брат Лев, который, занимаясь барышничеством на продаже съестных припасов, нанес населению неисчислимые страдания. По этому поводу рассказан следующий анекдот (14).

«Однажды царь вышел на смотр войска, к нему подошел старик с седыми волосами и заявил желание быть зачисленным на военную службу. Царь говорит ему: «Как же ты, такой старик, хочешь поступить на мою службу?» Он же с находчивостью отвечал: «Да я теперь гораздо сильней, чем когда был молод». «Как же это?» — спрашивает царь. «А вот как: прежде я навьючивал на двух ослов купленный на одну номисму хлеб, теперь же, во время твоего царствования, я легко взваливаю себе на плечи хлеба на две номисмы».

Император очень ясно понимал постоянно растущее против него неудовольствие, но этот суровый воин, «спавший на полу, на барсовой коже, накрываясь мантией своего дяди Михаила Малеина», не догадывался об угрожавшей ему опасности от самого близкого к нему человека, от его супруги Феофано. Весьма мало сохранилось данных, чтобы осветить созревшую при дворе интригу, вследствие которой погиб Никифор Фока. Известно, что главный деятель вскоре затем разыгравшейся драмы, доместик Иоанн Цимисхий, был двоюродным братом царя и одним из известнейших в то время византийских военных людей. Весьма естественно, что он был свой человек при дворе и что царица Феофано давно уже знала его. Но когда начались между ними близкие сношения, об этом нельзя сказать с уверенностью. Во всяком случае царь мог по слухам и тайным доносам подозревать о постигшем его семейном несчастье. Он выразил свое нерасположение к Цимисхию тем, что лишил его военного командования восточными войсками, запретил жить в столице и приказал ему или оставаться в своих поместьях в Каппадокии, откуда и происходили Фоки, или жить в Халкидоне. Мысль о насильственном перевороте и о низвержении Никифора должна была созреть именно в это время. У позднейших писателей приводится одно соображение, что будто Никифор замышлял устранить от наследования престолом молодых царевичей Василия и Константина, именем которых он и Феофано управляли царством, но мы не можем настаивать на этом соображении уже и потому, что его было выгодно пустить в оборот заговорщикам после низвержения Никифора, чтобы оправдать себя в общественном мнении, между тем доя династического переворота недоставало поводов. По известиям, какими располагал Лев Диакон, дело происходило следующим образом 1. Феофано нежными и ласковыми словами убедила царя сложить гнев на милость и позволить Цимисхию возвратиться в столицу и занять приличное его происхождению и заслугам положение. Уступая настояниям Феофано, Никифор разрешил своему боевому товарищу прибыть в Константинополь, но свидание их не было особенно теплым и полным взаимного доверия, так что Цимисхий не показывался во дворце на официальных приемах, а имел тайные свидания с царицей. Проживая в Халкидоне (ныне Кадыкей), Иоанн Цимисхий мог иметь частые сношения с царицей и договориться относительно исполнения условленного между ними переворота. В случае благополучного исхода задуманного предприятия Цимисхий получит корону и женится на Феофано. Дело происходило в декабре 969 г. В заговор были посвящены состоявшие при дворце Вуколеона служители и между более знатными лицами — стратиг Михаил Вурца и патрикий Лев Педиасим. В ночь с 10 на 11 декабря, в которую заговорщики приготовились исполнить план нападения на Никифора, в Вуколеонском дворце был спрятан небольшой отряд людей для большей безопасности, на женской половине, а царь спокойно заснул в своей опочивальне на барсовой коже и красном войлоке.