Читать онлайн «История Византийской Империи. Том 3». Страница 125

Так как мы заметили большие злоупотребления и обманы в описях, вписываемых в наших жалованных грамотах (хрисовулах), и по этому поводу часто возникали жалобы и тяжбы в судах, то мы определяем, что означенные описи не должны иметь никакой силы и что никто не может ссылаться на такого рода документы, как скоро возникнет какой-либо спор относительно имения. Такого рода описи составляются не на основании мысли царской или указания царя, но на основании сведений, сообщаемых получателями жалованной грамоты. И с другой стороны, вписывающий опись в хрисовулы протосикрит вовсе не бывает на самом месте и не наблюдает, когда совершается там измерение и отвод имения. Поэтому, как сказано, такого рода описи не должны иметь в спорных случаях никакой силы. Но если описи находятся в податных книгах общего приказа или в каких других актах, имеющих юридическую силу, то они должны быть принимаемы во внимание и соблюдаемы. Слово Бога Отца, принимая большие попечения о нашем спасении и определяя пути, какими достигнуть его и чего нужно удаляться, показало, что богатство и многое стяжание служит к тому большим препятствием. Слово Божие, предуведомив, что для богатых труден доступ в Царство, предостерегает до такой степени против стремления к излишнему, что не только советует не запасаться посохом, сумой и хитоном, но даже запрещает заботиться о самой пище на завтрашний день. Наблюдая ныне совершающееся в монастырях и в священных прибежищах и раздумывая об объявшей их страшной болезни любостяжания, не могу придумать, какое приложить врачевание или каким наказанием пресечь неумеренность. У каких отцов научились они и откуда заимствовали оправдание таких излишеств и ложного направления? Ежечасно они заняты приумножением своих земельных владений, строят роскошные здания, разводят огромные стада коней, быков, верблюдов и других животных, направляя всю заботу на попечение об имуществе, так что монашеское состояние ничем не отличается от мирской жизни со всеми ее суетными заботами, хотя божественные заповеди гласят совершенно тому противное и заповедуют держаться вдали от таких попечений. Сошлюсь на житие святых отцов, подвизавшихся в Египте, Палестине и Александрии и в разных пределах земли: их жизнь была до такой степени проста, как будто они жили лишь душою и достигали бестелесности ангелов. И в самом деле, Христос сказал, что Царство Небесное восхищается с большими усилиями и достигается многими скорбями; но когда посмотрю на тех, которые дают обет монашеской жизни и переменой одежды как бы обозначают разрыв с миром, как они посрамляют данные обеты и противоречат своим поведением внешнему виду, то я нахожусь в колебании, не назвать ли это скоморошеством, придуманным для посмеяния имени Христова. Не апостольская эта заповедь и не отеческое предание — приобретать огромные поместья и полагать чрезмерную заботу об урожае и плодах. Разве мирские заботы соответствуют заповеди и учению Христа, которым внушается не приобретение, а, напротив, полное лишение земных благ: «продай и отдай нищим». Ясно, что стяжательность обозначает не добродетельное направление, но относится к удовлетворению телесных потребностей и соединяется с ослаблением духовных целей. Почему это те люди, которые стремятся сделать что-либо для угождения Богу и прощения грехов, пренебрегают столь удобной для исполнения и освобождающей от забот заповедью Христа, которая повелевает продать имение и раздать нищим, вместо того стремятся строить монастыри, странноприимные дома и богадельни? В прежние времена, когда в таких учреждениях был недостаток, устроение их заключало в себе много похвального. Но когда число их умножилось и стало превосходить потребность и меру, то отказываться от блага и обращаться к заботам о названных выше учреждениях, это уже никто не сочтет добром без примеси зла; напротив, как не признать это благовидным предлогом к обнаружению тщеславия, чтобы делать добро всем напоказ. В то время как есть тысячи других монастырей, пострадавших от времени и нуждающихся в помощи, у нас не хватает усердия, чтобы потратиться на поправку их и восстановление, а вместо того мы всячески стремимся заводить собственные новые монастыри, дабы не только самоуслаждаться суетным титулом, но чтобы быть на глазах у всех и своему дать отдельное место.

Посему и с целью возбуждать вас к деланию заповедей Христа, а равно желая вырвать с корнем зло этого богоненавистного тщеславия, повелеваем благочестивым и желающим исполнять дела пользы и человеколюбия следовать заповеди Христа и, продав свои имения, раздавать полученные деньги нищим. Если же найдутся такие, которые из любви к изящным и великолепным постройкам захотели бы строить монастыри, странноприимницы и богадельни, никто им не воспрепятствует. Но как в числе прежде построенных монастырей есть много таких, которые, как выше сказано, пришли в упадок и близки к полному уничтожению, то пусть они позаботятся о них, пусть прострут руку помощи поверженным и на них докажут свое благочестие. Но пока, пренебрегая прежними покинутыми монастырями, они будут стремиться к постройке новых сооружений, то это не будет достохвальным делом и даже оно будет вполне недозволенным [145], так как усматриваем в нем не что иное, как любовь к суетной славе и явное безумие… Вследствие этого отныне никому не дозволяется каким бы то ни было образом передавать поля и поместья монастырям, богадельням и странноприимным домам, а равно митрополиям и епископиям, ибо это не на пользу им. Если же какие из прежних богоугодных заведений или монастырей имели несчастие попасть в дурные руки, так что остались совершенно лишенными угодий, для таковых с царского ведома и рассмотрения не будет препятствия к приобретению необходимого. Строить же в пустынных местах кельи и так называемые лавры, не предназначенные к расширению угодьями и полями, а ограниченные лишь своими пределами, не только не воспрещаем всякому желающему, но и считаем похвальным делом».

Законодатель вполне отдавал себе отчет, что его распоряжение встречено будет недоброжелательно. Новелла заканчивается следующими словами:

«Знаю, что настоящий закон для многих покажется тягостным и не соответствующим их убеждениям. Но это меня нисколько не беспокоит, раз я, по апостолу Павлу, желаю не человекам угождать, но Богу. Для тех же, кто имеет разум и способен смотреть не на поверхность вещей, а проникать вглубь, ясно, что мы устанавливаем закон выгодный и полезный для живущих по Богу и для всего государства».

Смотря на приведенный акт как на выражение законодательной воли, стремившейся положить предел весьма распространенному и коренившемуся в религиозном настроении византийского народа обычаю, мы должны признать в нем весьма смелый шаг, напоминающий до некоторой степени подобные же распоряжения иконоборческих царей, и оценивать его с точки зрения государственных интересов. Становясь вполне на сторону законодателя, который видел опасность для государства, нуждавшегося в военных людях и в доходах на военные потребности и много терявшего от привилегий и изъятий в пользу монастырского и вообще церковного землевладения, обнимавшего до одной трети государственной территории, мы можем, однако, судить, как много терял среди духовенства и простого народа в благочестивой Византии этот государь, хотя и популярный по своим военным делам против мусульман, но так недавно вступивший на престол и имевший против себя завистников и недоброжелателей среди военной аристократии.

Прежде чем подходить к последствиям, к каким привел этот закон, познакомимся с характеристикой Никифора у ближайших к нему писателей, тем более что она частию дополняет церковную политику этого в существе сурового в жизни и глубоко религиозного человека. В высшей степени интересно выяснить здесь его отношение к Афону.

Оказывается, что этот суровый воин, всему предпочитавший непритязательные условия жизни в военном лагере, ставивший военное сословие выше других классов и не жалевший государственных средств на удовлетворение его потребностей, в глубине души был большим идеалистом, искренно верующим и расположенным к Церкви человеком до такой степени, что несколько раз сам думал сделаться монахом и пожертвовал большие материальные средства на устройство монастыря на Афоне, знаменитой Лавры, которая благодаря его щедрым вкладам получила с того времени первенствующее положение между афонскими монастырями. Относящиеся сюда сведения почерпаются главным образом в жизнеописаниях св. Афанасия Афонского, дяди Никифора, св. Михаила Малеина, наконец, в Уставе и в завещании Афанасия (8).

Св. Афанасий, в мире Авраамий, родился в Трапезунде, первоначальное воспитание получил в Константинополе. Монашеские его подвиги начались под руководством Михаила Малеина, каковое обстоятельство поставило Афанасия в сношения с известными тогда воеводами Никифором и братом его Львом, часто посещавшими обитель, во главе которой стоял их дядя. В 960 г., когда Афанасию было 40 лет, он перешел из прежнего монастыря на горе Кимине [146] на Афонскую гору, где и решился остаться навсегда.