Читать онлайн «Упрямый Галилей». Страница 74

Но как бы то ни было, к началу сентября 1632 года ситуация для Галилея сложилась архискверная, ведь никого в конечном счете не интересовало, прав он был или не прав, защищая гелиоцентрические воззрения, а вот используемые им методы отстаивания своих мнений многих современников ученого приводили, мягко говоря, в замешательство. Получалось – в глазах папы, отца Риккарди, великого герцога и многих других людей, хорошо или по крайней мере не враждебно относившихся к Галилею, – что он, вопреки его уверениям, отнюдь не был жертвой происков своих коварных и многочисленных противников, нет, он намеренно скрыл от Святейшего факт увещания 1616 года, нарушил предписания Риккарди и чисто формально отнесся к пожеланиям Урбана VIII. И все это ради того, чтобы доказать физическую истинность гелиоцентрической теории, осужденной церковью. В глазах многих его современников (отнюдь, подчеркну еще раз, не враждебно настроенных к ученому) Галилей ради торжества научной идеи, представлявшейся ему истинной, готов был пойти если не на все, то, во всяком случае, на многое – он манипулировал своими покровителями, патронами и друзьями, вовлекая их в подчас непростые ситуации, из которых им потом нелегко было выбраться.

Но и Галилея можно понять, ведь фактически он оказался в нелегкой ситуации, когда ему навязывали заведомо неприемлемые правила игры – не вы, синьор Галилей, являетесь хозяином своих мнений, то есть про себя-то вы можете думать что угодно, но вы не можете публично высказывать все, что придет вам в голову, а если вы это будете делать, даже считая, что отстаиваете истину, то мы (власть), опираясь на всю нашу мощь, будем чинить вам всевозможные препятствия, тогда как вы должны в ответ всегда играть только в честную игру.

Иными словами, Галилей оказался в ситуации, когда власть (церковная или светская), способная на вполне законном основании изничтожить любого высказывающего неудобные для этой власти мнения, требует, чтобы ее оппонент играл только «по-честному», то есть по правилам, которые для него эта власть и установила. В этом, видимо, и заключена тайна того, что сейчас называют политкорректностью.

Поэтому спор на тему, кто виноват в том, что судили Галилея, церковь в лице Урбана VIII или он сам, может продолжаться вечно. Это все равно что спорить, какой полюс, отрицательный или положительный, «виноват» в том, что произошел электрический разряд. Но вернемся к событиям осени 1632 года.

15 сентября тосканского посла посетил Пьетро Бенесси, один из секретарей Урбана, и сообщил, что члены комиссии пришли к выводу, что избежать передачи дела Галилея в инквизицию не удастся. Секретарь подчеркнул также, что папа исключительно из уважения, в знак отцовской любви («in segno del paterno affetto») к великому герцогу решил поставить его в известность о решении комиссии до того, как ее выводы будут объявлены официально938.

18 сентября инквизитору Флоренции было передано распоряжение папы переслать в Рим рукопись «Dialogo» и официальный документ, разрешавший публикацию книги во Флоренции. Из-за вновь вспыхнувшей эпидемии чумы рукопись, переданная через кардинала Антонио Барберини Старшего, брата понтифика, попала в руки Риккарди только в начале ноября 1632 года, и ее дальнейшая судьба неизвестна. Во всяком случае, поиски в архивах рукописного оригинала «Dialogo», то есть текста, привезенного Галилеем в Рим в начале мая 1630 года, ни к чему не привели и в ходе процесса 1633 года эта рукопись в качестве corpus delicti не фигурировала.

Скорее всего, папа отдал указанное выше распоряжение флорентийскому инквизитору после беседы в Никколини, состоявшейся утром 18 сентября. Согласно отчету тосканского посла, Святейший в этот день был гораздо спокойней, чем во время их предыдущей встречи. Никколини снова просил Урбана разрешить Галилею выступить перед членами комиссии с оправданиями, ведь комиссия – не трибунал, она не связана правилами работы святой инквизиции. На это понтифик ответил, что он созвал эту комиссию из уважения к великому герцогу и Галилею, который все еще остается его (папы) другом. Никколини вновь упомянул об известности Галилея и о том, что тот состоит на службе великого герцога. И тогда Урбан привел еще одну причину, по которой он не пошел в этом деле по обычному пути. Святейший напомнил послу об увещании 1616 года и заметил, что «Галилей сам загнал себя в западню (egli è entrato in un gran ginepreto), которой он мог бы избежать», и далее папа еще раз подчеркнул, сколь вредны защищаемые тосканским ученым идеи и что «дело обстоит много серьезнее, чем полагает его высочество»939. После этого понтифик сообщил Никколини – не как послу, а как другу – нечто, что просил не доводить даже до сведения великого герцога. Историками высказывались разные предположения относительно того, что же мог сказать Урбан Никколини, но, скорее всего, разговор шел о событиях 1616 года. Дальнейший диалог ни к чему не привел, и в какой-то момент Урбан просто прервал посла: «Basta! Basta!» Однако Никколини сумел-таки напоследок ввернуть еще одну просьбу: не может ли теперь Галилей внести в свою книгу требуемые исправления и снова ее отпечатать? В ответ Святейший рассказал послу одну историю (анекдот, как бы мы сейчас сказали): некий virtuoso послал свое сочинение на отзыв кардиналу, а чтобы тот не испачкал своими пометами красиво оформленную рукопись, попросил, чтобы перед тем, как что-то написать на странице, кардинал покрывал соответствующее место воском. Спустя некоторое время virtuoso получил назад свою рукопись без единой помарки. Обрадованный, он решил отправиться к кардиналу и лично поблагодарить его за столь высокую оценку своего труда. Кардинал же в ответ заметил, что он не сделал ни одной пометы потому, что тогда ему пришлось бы купить столько воска, сколько необходимо, чтобы залить им всю рукопись. Тем самым Урбан дал понять, что никакие манипуляции с введением и заключением не сделают книгу Галилея более приемлемой с теологических позиций, надо менять весь текст, то есть фактически образ мыслей автора «Dialogo», а это, как все понимали, сделать невозможно.

Посол оценил юмор понтифика, но высказал надежду, что его святейшество распорядится, чтобы книге Галилея был нанесен как можно меньший ущерб.

Из отчета Никколини о беседе с Урбаном VIII следует, что Святейший представил свой приказ о создании специальной комиссии как свидетельство своего особого отношения к Галилею и к великому герцогу Тосканы. Редонди пошел еще дальше. Он предположил, что таким способом папа надеялся подменить обвинение Галилея в приверженности атомистической теории, не согласующейся с принятой церковью трактовкой таинства евхаристии, более легким – в приверженности гелиоцентрическому учению940.

По мнению Беретты, Урбан VIII, создавая специальную комиссию и подводя Галилея к инквизиционному трибуналу окольным путем, проявил уважение к великому герцогу Тосканы, надеясь, что тот поддержит усилия Святого престола в создании лиги итальянских государей941. Разумеется, в своих действиях Святейший учитывал политические реалии. Однако, как мне представляется, не они были главными. Урбан VIII руководствовался прежде всего теологическими и церковно-правовыми соображениями. Он был глубоко убежден в том, что, трактуя учение Коперника как «абсолютную истину», а не как «verità hipothetica», Галилей отрицал важнейший атрибут Бога – его всемогущество, а потому его следовало судить как отъявленного и явного еретика, «per viam Notorii».

Здесь уместно сделать пояснение юридического характера. Церковное право определяло следующие основания для начала инквизиционного процесса: «per via di denontia», то есть по доносу, сделанному, однако, не из низменных побуждений (зависти, мести и т.п.), но исключительно из твердости в вере и с целью «облегчить свою совесть»942; «per via d’Inquisitione», то есть по материалам следствия, когда «в некотором городе, регионе или месте появляется слух или кем-то делаются публичные заявления, что некто что-то совершил или сказал против Святой Веры, и этот слух или высказывание дошло до ушей инквизитора, особенно через лиц серьезных, почтенных и ревностных в вопросах веры»943; «per via d’accusa», то есть по чьему-то обвинению, – этот случай многие теологи считали разновидностью первого из перечисленных выше оснований (по доносу); «per viam Notorii», то есть по самоочевидности, когда инквизиция сразу признает кого-то «явным еретиком (Haeretici notorii)», так сказать, еретиком «по факту», в этом случае не требуются никакие доносы и публичные заявления и обвиняемому в явной ереси не помогут никакие оправдания и уловки944 (такое случается, к примеру, если некто написал и опубликовал сочинение откровенно еретического содержания).