Читать онлайн «Метаморфозы вампиров (сборник)». Страница 326

Также одной из концепций собственной формы экзистенциалистской психологии Уилсона является «Само-образ», в противовес фиксированной и детерминистской ОНО-психологии Фрейда. «Само-образ» — это в основном образ, фантазирование в услужении у трансцендентального, которое вследствие этого нельзя свести обратно к простой потребности утоления голода или «облегчения», что, по мнению Фрейда, должна характеризовать фантазии как таковые. Уилсон согласился бы с психологами-гуманистами, что необходимо признать все физические ограничения человека, но коль скоро ненормальное трансформируется в нормальное, коль скоро человек здоров, его жизнь становится процессом беспрестанной подпитки оживляющей воли; это восхождение «к высоким состояниям самосознания через серию само-образов», как он говорит в своей книге об американском психологе Абрахаме Маслоу («Новые пути в психологии: Маслоу и постфрейдистская революция»). Человек не может дрейфовать вверх, он должен направлять себя вверх усилием воли, через трансформацию личности во все новые и более усложненные состояния сознания. Маслоу признавал, что в «Философском камне» Уилсон исследовал области интенциональности, которые гуманистической психологии, или психологии «третьей силы» еще лишь предстоит исследовать, хотя со смертью Маслоу в 1970 г. в этих направлениях многое сделано, что заметно в биоэкспериментах обратной связи. Пророческие качества Уилсона, из-за которых он порой кажется историком, пишущим откуда-то из будущего, лучше всего иллюстрируются «Философским камнем» и созвучным ему романом-притчей «Паразиты сознания». Во всяком случае, воспринимается его основной посыл: человек должен вступить в активное, осознанное управление самим мозгом, иначе он вымрет как вид. Вот уж поистине вариант «или — или», открытый драматичному домысливанию.

Как известно американским читателям, Колин Уилсон стал знаменит после выхода в свет книги «Посторонний». Это было в 1956 году; писателю тогда исполнилось двадцать пять лет. Он окончил школу в шестнадцать, был почти полным самоучкой, и с двенадцатилетнего возраста его «занимал вопрос смысла человеческого существования; не чистый ли самообман все человеческие ценности...» (послесловие к изданию «Постороннего» 1962 г.). Уилсоном неотступно завладела мысль, что должен существовать какой-то научный метод для исследования вопроса человеческого существования, так что, читая в раннем подростковом возрасте Шоу, Элиота, Гете и Достоевского, он в то же время занимался научным изучением. Подобно герою «Философского камня», Уилсон чувствовал в себе разрыв между «поэтическим» и «объективным», но в отличие от своего более удачливого героя, у него не было такого волшебного отца-благодетеля, как сэр Лайелл, который наставил бы на путь истинный. Долгие годы Уилсон трудился в основном разнорабочим, терпя нужду и невзгоды, от которых многие впали бы в отчаяние. Уилсоновское чувство «отчуждения» от общества, таким образом, не литературная аффектация и едва ли то романтическое или экзистенциалистское отстранение от жизни, что характеризует по большей части литературу отчуждения нашего времени. Американцам трудно уяснить классовые различия, до сих пор существующие в Англии, а также «неизъяснимое состояние апатии», в атмосфере которого по-прежнему вырастает рабочая молодежь; прочесть довольно рано написанную автобиографию Уилсона «Путешествие к началу» — поучительный опыт. Неизменная энергия, неизменный оптимизм Уилсона тем более необычны в свете его социального происхождения. Во многих отношениях он кажется скорее «американским», нежели «английским» автором. Кстати, в эссе по культуре Советского Союза (оно включено в книгу «За пределами Постороннего») он признает, что американцы владеют огромной интеллектуальной энергией, от которой Уилсон в восторге, и если бы им покорить свое странное чувство «незначительности», их единение с Советским Союзом могло бы произвести величайшую цивилизацию, какая только известна человеку».

«Однако как англичанин Уилсон — Посторонний. Он глубоко и интуитивно понимает трагедию изоляции, «заблуждение незначимости», способное в итоге омертвить не только класс общества, но и все общество. Вместе с тем его способность выставлять это бессилие души как «заблуждение», самому от него как бы отстраняясь, — немодный поступок. Уилсон идет вразрез с господствующей на Западе верой в обязательную «трагедию» человеческого существования, в непременную «абсурдность» в сердцевине человеческой связи со Вселенной. Это вовсе не популярная позиция, хотя «Посторонний» привлек внимание и тем, что критиковался, и тем, что восхвалялся. Непонятый многими читателями, «Посторонний» не был ни прославлением отчаяния, ни его отрицанием, но попыткой сформулировать то, что Уилсон видел как наисущественную проблему цивилизации: «Возведение в культ приживается так же объективно, как заголовки газет за прошлое воскресенье». Индивидуум начинает свое усилие как Посторонний; он может закончить его как «святой».

Ни один автор со времени «славы за одну ночь», постигшей лорда Байрона, не подвергался такому восхвалению – к несчастью для Уилсона. Из писем Байрона мы знаем, с какой неприязнью тот относился к своей ранней «возвеличенной чепухе» и даже чувствовал вину за то, что внес свою лепту в разложение общественного вкуса. Байрон стал подлинным Посторонним, и некоторое отвращение «жизнью, которой жил», что пытался выразить классик, является одним из испытаний, перед которым оказался в свое время Уилсон, — и философским, и жизненным опытом. Вознесенный до срока на высоты славы, Уилсон, конечно же, стал порицаться многими из критиков, которые поначалу его же восхваляли. Удивителен яд истерии, направленный против него, в особенности обозревателями престижных английских журналов. Ремарка Уилсона в предисловии к книге «За пределами Постороннего» насчет того, что критика его работ содержала «привкус насилия, словно публикация моей книги явилась неким преднамеренным оскорблением», не преувеличение. Представить невозможно, чтобы какой-нибудь американский писатель, создавая книгу за книгой, посвященную исследованию «невроза» современной цивилизации и свыше всего наделенный оптимистическим и пророческим видением, подвергался бы такой беспричинной травле. Сложность частично лежит в неохоте многих образованных англичан серьезно воспринимать — даже считать интеллигентным — любого, кто не имеет университетского образования. Опять же различие между Англией и Америкой огромно. С минимумом поддержки со стороны критики, равно как и финансовой обеспеченности, Уилсон с 1956 года стойко продолжал исследования современной цивилизации и опубликовал в свое время три десятка книг по огромному спектру предметов. Хотя по содержанию книги разные: от порнографии насилия («Лингард») до вдумчивого исторического анализа («Распутин и падение Романовых»), до собственной теории сексуального побуждения («Истоки сексуального побуждения»), по теме они сообщаются. Как утверждает Уилсон в предисловии к «Оккультизму»: «Единственная неотвязная идея проходит через все мое творчество: парадоксальная природа свободы». «Философский камень» — краткое утверждение этой темы, выраженное в форме увлекательной притчи, которая, среди прочего, является пародией на научную фантастику, где факт и вымысел мастерски переплетаются в манере Борхеса (которому посвящен роман). Подобно Борхесу, Уилсон полагает, что сознание человека, должно быть, находится перед лабиринтом, но в отличие от Борхеса, Уилсон желает бросить лабиринту вызов, будучи уверен, что сознание человека способно высветить (или имеет на то потенциальные возможности) загадку, которую подстраивают нам «Древние Старые». Проблема на самом деле не в свободе, а в узкой, самопоглощающей привязанности человека к «первородному греху», его приглашающему жесту «паразитам сознания» хронической дремоты.