Читать онлайн «Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль». Страница 159

Последним отзвуком контактов Раковского внутри страны в период пребывания в ссылке была публикация отрывка из его письма ссыльному товарищу в мартовском номере «Бюллетеня оппозиции» за 1932 г. Но представляется, учитывая и содержание отрывка, и запоздалость публикации других его материалов в берлинском журнале, что относилось это письмо к значительно более раннему времени, не позднее чем к середине 1931 г. В опубликованном фрагменте затрагивались два вопроса. Первый из них – это рост цен в СССР, который связывался с «бюрократическими модернизациями», техническим разоружением крестьянства и его пассивным неповиновением в проведении полевых работ, другими негативными последствиями насильственной сплошной коллективизации, в целом с комплексом причин, увеличивавших издержки производства. Реальными возможными последствиями этого Раковский считал ускоренную дифференциацию в колхозах, снижение заработной платы, срыв хозяйственных планов. Он считал неизбежным возобновление тех пагубных явлений, например безработицы, которые казались навсегда преодоленными.

Второй затронутый вопрос – письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция», опубликованное в июне 1931 г. под заголовком «О некоторых вопросах истории большевизма».[1277] Содержавшее гнусные нападки на левое крыло германской социал-демократии в начале ХХ в. и в целом на левое течение во II Интернационале как на полуменьшевистское, это письмо послужило сигналом для кампании против старых партийных кадров и в ВКП(б), и в зарубежных компартиях. Раковский имел все основания для оценки этого документа как свидетельства нового наступления «на большевиков-ленинцев, предвидевших и предупреждавших партию против бюрократическо-оппортунистических экспериментов».

В марте 1933 г. в американском журнале «Милитант» («Борец»), еженедельнике Социалистической рабочей партии, появилась статья Х. Г. Раковского, каким-то образом переданная из Сибири, с оценками пятилетнего плана и хода его выполнения. Л. Д. Троцкий резюмировал эту статью в следующем смысле: «Количественный рост достигается главным образом путем роста инвестируемого капитала и прежде всего путем применения ручного труда, увеличивающего число рабочих, интенсификацию труда в целом».[1278]

Следует отметить, что политические привычки, известный консерватизм Х. Г. Раковского, весь характер его предыдущей деятельности и общественных связей психологически не позволяли ему до конца осознать преступный характер сталинской власти, ее антигуманную сущность и подлость ее методов.

Не был им понят, в частности, провокационный характер судебных процессов против представителей технической интеллигенции (Шахтинское дело, дело Промпартии, дело «Союзного бюро меньшевиков» и т. п.), место этих процессов в закреплении кровавой террористической диктатуры в СССР. В нашем распоряжении есть лишь ссылка на не дошедший до нас документ Х. Г. Раковского, в котором рассматривался «процесс вредителей» (видимо, речь шла о процессе Промпартии 25 ноября – 7 декабря 1930 г.). Ссылка эта содержится в письме одного из оппозиционеров, опубликованном в Берлине. Главный смысл документа Раковского ясен. В нем содержалось доверие к тем показаниям и «доказательствам» «вредительства», которые фигурировали на процессе. Не возникает и тени подозрения в том, что это – клеветническое дело.[1279] В документе содержались рассуждения, почему «расцвело вредительство, на кого оно опирается»; «на основании опыта своей парижской работы» Раковский мог бы «дать обширный ценный материал по вопросу о связи вредителей с белоэмигрантской и французской буржуазией».[1280] Пройдут годы, и в тюрьме, во время моральных и физических истязаний Х. Г. Раковский, наверное, осознает полную невиновность своих предшественников.

Пока же Х. Г. Раковский был далек от тех оценок личности Сталина, которые давались, например, группой М. Н. Рютина, составившего летом 1932 г. свою программу, в которой целая глава была посвящена месту Сталина как «злого гения партии и революции», «могильщика революции», «провокатора».[1281] В платформе рютинского Союза марксистов-ленинцев были примечательные слова: «Основная когорта соратников Ленина с руководящих постов снята, и одна часть ее сидит по тюрьмам и ссылкам, другая, капитулировавшая, деморализованная и оплеванная, – влачит жалкое существование в рядах партии, третьи, окончательно разложившиеся, – превратились в верных слуг “вождя” и диктатора».[1282] В этой классификации Х. Г. Раковский относился к первой, единственно заслуживавшей уважения категории.[1283]

Со второй половины 1932 г. сведения о Раковском, публиковавшиеся в «Бюллетене оппозиции», становятся все более отрывочными и редкими. Упоминания о его деятельности относятся теперь к сравнительно давно прошедшему времени. В июне 1932 г. журнал сообщил о распространившихся в Москве слухах о смерти Раковского. Через три месяца газета П. Н. Милюкова «Последние новости» подтвердила этот слух, сообщив 25 сентября о смерти Раковского в московской больнице, куда он якобы был переведен из Сибири. «Подточенное беспокойной жизнью и тяжким трудом, его здоровье не выдержало сурового сибирского климата».

Советская печать молчала. Видные французские общественные деятели обратились за сведениями в полпредство СССР, но и оттуда не получили никакого ответа.[1284] Через некоторое время, однако, слухи были опровергнуты. Говорилось, что, несмотря на крайнюю усталость, трудности быта и затворническую жизнь, Раковский сохраняет оптимистическое настроение.[1285] Позже появилась его фотография в Барнауле, относившаяся к концу 1932 или началу 1933 г. Тогда же было сообщено новое тревожное известие о том, что ОГПУ тайно вывезло Раковского из Барнаула и полностью изолировало его; говорилось, что имеются свидетельства о его переводе в Якутск.[1286] Еще через некоторое время за границу было передано сообщение о том, что в середине апреля 1933 г. Раковский был перевезен в Москву для операции аппендицита, после чего был вновь возвращен на место ссылки.[1287]

Другие, совсем уже малодостоверные слухи излагал социал-реформистский эмигрантский журнал, писавший, что Раковский будто бы в конце 1932 г. предпринял попытку побега, добрался до границы, где был ранен, захвачен и привезен в Москву, вылечен, а после этого возвращен в ссылку.[1288] Об этих слухах вспоминал и Л. Д. Троцкий в 1937 г. во время независимого следствия по поводу предъявленных ему обвинений на московских провокационных процессах (следствие проводилось в доме Троцкого в пригороде столицы Мексики Койоакане, где он проживал в то время): «Мы получили известия – я не уверен в их правильности, – что он пытался бежать из Сибири, был ранен и находился в Кремлевской больнице».[1289]