Читать онлайн «Великое разделение. Неравенство в обществе, или Что делать оставшимся 99% населения?». Страница 49

Президент Кеннеди однажды сказал, что «растущая волна поднимает все лодки». В его словах, возможно, и была доля истины, ведь он произносил их в 1960-х[54], но спустя полвека они не имели ничего общего с реальностью.

Больше всего в ответе администрации Обамы на экономический кризис меня огорчило то, что он, кажется, тоже опирался на принципы экономики «просачивания»: дайте больше денег банкам, и экономика сразу же пойдет на поправку. Я же настаивал на обратном: дайте деньги американским домовладельцам, которые рискуют потерять свои дома, и вот тогда вы действительно поможете экономике. К тому же эта мера помогла бы и банкам своим положительным влиянием на рынок недвижимости, гораздо меньшим числом невозвратов по кредитам и в целом более сильной экономикой.

Статья «Миф о Золотом веке Америки» была также написана вскоре после выхода книги бывшего министра финансов Тимоти Гайтнера «Стресс-тестирование» (Stress Test), в которой он доблестно, но, на мой взгляд, безуспешно, пытается найти оправдание своим решениям и политике администрации во время кризиса. Они считали, что помогать домовладельцам, которые находились в состоянии дефолта, было бы несправедливо по отношению к тем, кто успешно управляет своими финансами и в помощи не нуждается. В дальнейшем это может обернуться проблемой морального риска, хорошо известной экономистам, то есть еще более неблагоразумным поведением со стороны домовладельцев.

Я никогда не понимал, как он (и многие другие внутри банковской системы) может иметь такие двойные стандарты. Спасение «плохих» банков было несправедливым не только по отношению к другим банкам, но и к миллионам американцев, которые пострадали из-за их злодеяний. Государство помогало преступникам, предложив жертвам спасаться самостоятельно. Если бы вдруг потребовалось доказывать существование феномена морального риска, банки бы справились с этой задачей идеально: план спасения во время ссудо-сберегательного кризиса, мексиканский, корейский, тайский и индонезийский планы спасения, которые по факту являлись программами спасения финансовых институтов Запада. И мы их спасали раз за разом. А тем временем финансовый сектор вводил обычных граждан в заблуждение и советовал домовладельцам брать кредиты, которые изначально были им не по средствам. Они вполне усвоили этот печальный урок и едва ли захотят пройти его снова. Помимо этого среди предложений по борьбе с массовой неспособностью заемщиков выплачивать кредиты озвучивались и те, которые предполагали реструктуризацию долгов по ипотеке, что окончательно загнало бы домовладельцев в кабалу. По сути, администрация Гайтнера развязала банкам руки.

[55]

Мне повезло оказаться среди толпы в Вашингтоне 28 августа 1963 года, когда Мартин Лютер Кинг произнес свою пронзительную речь «У меня есть мечта». Мне тогда было всего 20 лет, и я только окончил колледж. До начала моего изучения экономики в Массачусетском технологическом институте оставалось всего около двух недель. За день до Марша на Вашингтон за рабочие места и свободу я гостил в доме своего однокурсника из колледжа, чей отец Артур Голдберг был судьей в Верховном суде и должен был вершить экономическое правосудие. Кто бы мог тогда подумать, что спустя пятьдесят лет этот орган государственной власти, который некогда трудился на благо более справедливой и недискриминационной Америки, превратится в инструмент укрепления неравенства, который допустит, что корпорации будут тратить баснословные суммы на предвыборные кампании, приобретая тем самым влияние в политической сфере; будет закрывать глаза на дискриминацию в реализации избирательного права и ограничивать права рабочих и других граждан подавать иски против работодателей и компаний за их неправомерное поведение.

Речь Мартина Лютера Кинга всколыхнула во мне бурю разных эмоций. Несмотря на свою молодость и благополучие, я чувствовал свою причастность к поколению, которое, унаследовав от предков разнообразные проявления неравенства, было решительно настроено с ними бороться. Я родился во время Второй мировой войны и достиг совершеннолетия, когда американское общество претерпевало незаметные, но решительные перемены.

Учась в Амхерстском колледже, где я был президентом студенческого самоуправления, я с некоторыми другими студентами совершал поездки на юг страны с целью продвижения идей десегрегации. В наших головах не укладывалась жестокость тех людей, которые стремились сохранить старую систему разделения людей по расовому признаку. Побывав в колледже, где сто процентов студенческого состава были чернокожими, мы особенно остро осознали чудовищное несоответствие их возможностей в смысле образования и того, что могли получать мы в нашем привилегированном закрытом колледже. Правила игры были заведомо и фундаментально несправедливыми. Это была безобразная пародия на американскую мечту, с верой в которую мы жили и взрослели.

Изначально я хотел посвятить себя изучению теоретической физики, но в период взросления в городе Гэри, штат Индиана, вдоволь насмотревшись на бедность, периодическую и постоянную безработицу, непрекращающуюся дискриминацию по отношению к афроамериканцам, но поверив в то, что с этими и другим проблемами нужно и можно что-то сделать, я решил стать экономистом. Вскоре я понял, что примкнул к странному племени. Хотя среди них и были те (включая нескольких людей, которых я считаю своими учителями), кого глубоко волновали те же вопросы, что привели меня в эту область знаний, большинство все же проявляло откровенное безразличие к проблеме неравенства. Основной культ сложился вокруг идей (неправильно понятых) Адама Смита и веры в эффективность рыночной экономики. И тогда я подумал: «Если это лучший из всех возможных миров, то меня он не устраивает, и я хочу создать и жить в совершенно другом мире».

В загадочном мире экономики, в который я попал тогда, безработица (если ее существование вообще признавалось) возникала по вине самих рабочих. Экономист из Чикагского университета и лауреат Нобелевской премии Роберт Лукас-младший позднее написал: «Из всех тенденций, мешающих нормальному развитию экономической науки, наиболее соблазнительным и, на мой взгляд, наиболее вредоносным является стремление концентрировать внимание на вопросах распределения». Другой нобелевский лауреат из того же Чикагского университета Гэри Беккер пытался доказать, что в условиях нормальной конкуренции на рынке труда дискриминация не может существовать. Пока я и некоторые другие строчили многочисленные работы в стремлении донести до других ошибочность его рассуждений, нашлись и те, кто их активно поддержал.