Читать онлайн «Взгляды». Страница 149

Солженицына ввело в заблуждение то, что вместе со старыми членами партии брали сотни тысяч рядовых членов партии, простых людей. Он не понял, что партия пустила глубокие корни, и для того чтобы обрубить ее связи с массами, нужно было также, с точки зрения Сталина, ликвидировать все близкое окружение партии и ее активных членов.

Конечно, не исключено, что Сталин, исходя из партийной статистики, давал в органы НКВД какие-то контрольные цифры. Но не они являлись целью. Они были только средством для ликвидации ленинского духа в партии и в стране.

Ленин интересы СССР, интересы строительства социализма в стране подчинял интересам мировой революции. Главная цель его была не национальная, а интернациональная. Сталин интересы международной революции, международного коммунистического движения подчинил интересам строительства социализма в одной отдельно взятой стране, в СССР. Социализм, ограниченный рамками одной страны, это уже не марксов, а национал-социализм.

«Западные коммунисты, — писал Н. Бердяев, — примыкающие к третьему интернационалу, играют унизительную роль. Они не понимают, что, присоединившись к третьему интернационалу, они присоединяются к русскому народу и осуществляют его мессианское призвание».

Для решительного поворота от марксизма к автократии нужна была другая партия и нужен был такой человек, как Сталин, который не постеснялся пролить море крови для того, чтобы переломать хребет ленинской партии и выдвинуть свою кандидатуру на роль могильщика революции и преобразователя России, наподобие Петра Первого. Свой отход от интернационализма Сталин прикрыл марксистской фразеологией, маскируясь под верного ученика Ленина. Тогда иной путь был для него закрыт, иначе он был бы (на ХIV-м съезде, где он вместе с Бухариным выдвинул эту идею) немедленно устранен партией с поста генсека. Потом, когда он безраздельно подчинил себе партию, он посчитал, что так, прикрываясь марксистским щитом, он сможет легче осуществить вторую часть своего плана — подчинить своей власти все передовые капиталистические страны Европы. Он прикидывал, что то, что не удалось Ленину — осуществить мировую революцию путем подъема масс — то наверняка удастся ему, опираясь на мощь созданного им Российского государства и на преданность подчиненных им партдисциплиной, а то и купленных им вождей компартий капиталистических стран. Удастся самым простым путем — силой.

Первый — ленинский путь — был марксистским, второй — сталинский путь был нечаевским. Поэтому при Ленине все делалось открыто. На съездах, в докладах и выступлениях Ленина и его товарищей ставились ясные задачи, открыто говорилось об ошибках и недостатках партийной и государственной работы. Поэтому при Сталине все окутывалось тайной и ложью, так как истинные цели и средства скрывались не только от широких масс, но также и от большинства его соратников. Поэтому при Ленине не было вымученных процессов, по заранее разработанным сценариям, как это имело место при Сталине, так как была потребность в привлечении масс к активной политической жизни, а не в запугивании их. Поэтому при Ленине была открытая внешняя политика, а при Сталине возобновилась тайная дипломатия.

Если при Ленине не было общей демократии, то была демократия в партии, во внутренней борьбе, в которой находили отражение интересы всех слоев населения. Ленину и его товарищам нужна была инициативная партия, опирающаяся на подъем масс. При Сталине партия была задушена и превращена в машину для голосования и безоговорочного исполнения директив вождя. Сталину нужна была послушная партия.

При Ленине систематически подчеркивалась необходимость привлечения крестьян к коллективным формам земледелия на строго добровольных началах. Об этом же писали основоположники коммунизма и многочисленные их последователи. При Сталине были применены чудовищные методы подавления крестьян. Если бы он был марксистом и коммунистом, он никогда не пошел бы на такое преступление, надолго подавившее самодеятельность крестьян, которое не соответствовало ни принципам человечности, ни, тем более, интересам социализма.

Признавая, что такой метод коллективизации был отклонением от ленинских взглядов, Солженицын в то же время сравнивает это сталинское мероприятие с отношением к крестьянским мятежам при Ленине. Но то были восстания, и у власти не было другой альтернативы, как подавить восстание. Сплошная коллективизация и ликвидация кулачества как класса были мероприятиями, заранее спланированными против мирного населения. Как можно считать такие различные акции идентичными?

Очень многие замечания Солженицына, разбросанные в его произведениях и выступлениях, об отношении Ленина и Сталина к своим однопартийцам и к своим политическим противникам, свидетельствует о том, что Солженицын прекрасно видел разницу в политике Ленина и Сталина. Так, например, в книге первой «Архипелаг Гулаг», говоря об особенностях характера Сталина, Солженицын писал:

«Усатый режиссер хорошо знал каждого. Он знал вообще, что они слабаки, и слабость каждого порознь знал. В этом и была мрачная незаурядность, главное психологическое направление и достижение его жизни: видеть слабость людей на нижнем уровне бытия». (книга I, стр. 413).

Главное «достижение» Сталина было не столько видеть слабости окружающих его людей (хотя эта способность была, бесспорно, одной из его отличительных особенностей), сколько уменье использовать эти слабости в интересах укрепления своей единоличной диктатуры. Ленину не было надобности, и он не стремился к тому, чтобы устранить от руководства своих товарищей по партии. Наоборот, он был заинтересован в том, чтобы во главе руководства было как можно больше талантливых и выдающихся людей, способных мыслить самостоятельно. Сталин же не потому отбрасывал от руководства бывших соратников Ленина, что они занимали непримиримую политическую линию. Он стремился удалить их от руководства потому, что они мешали ему стать единственным диктатором. Для этой цели он искусственно создавал внутрипартийные разногласия и доводил их до предельного регистра. Солженицын приводит еще один пример разного подхода Ленина и Сталина к своим политическим противникам:

«Все они (речь идет о меньшевиках и эсерах, сидевших в царских тюрьмах — авт.) вернулись сюда (т. е. в тюрьмы — авт.) с сознанием своих арестантских прав и с давней проверенной традицией, как их отстаивать. Как законно… принимали они специальный политпаек; свободные прогулки по много часов в день; обращение на «вы»; объединение мужа и жены в одной камере, газеты, журналы, книги, письменные принадлежности и личные вещи до бритвы и ножниц в камере… Но это все только политрежим. Однако политические 20-х годов хорошо еще помнили нечто и повыше: самоуправление политических, и оттого ощущали себя в тюрьме частью целого, звеном общины…» (463).