Читать онлайн ««За землю, за волю!» Воспоминания соратника генерала Власова». Страница 54

Однако, говоря о пропагандной школе в Дабендорфе, нельзя ограничиться более или менее сносными внешними условиями, которыми друзья власовского движения окружили курсантов. В этом деле главную роль играли условия внутреннего, духовного, морального порядка как в частной жизни курсантов, так и в изучавшемся ими курсе. Вопрос этот сам по себе был очень сложен. Первым долгом пропагандист должен был быть уверенным в том, что содержание его пропаганды должно отвечать не только его личным духовным запросам, но главным образом чаяниям нашего народа по ту сторону.

Помимо того, курсанты-добровольцы были подобраны по принципу их интеллектуальной подготовки и жизненного опыта, и, конечно, в таком сугубо щепетильном вопросе у каждого из них были и своя национальная амбиция и свой взгляд на затронутые программой вопросы. В условиях же национал-социалистической действительности, когда всякое проявление русского патриотизма являлось крамолой, удовлетворить запросы курсантов и как-то привести их к общему пониманию, и сделать это не силой приказа, а силой свободного слова и аргумента было очень трудно. И тем не менее это положение в школе было достигнуто. Курсантам была дана полная свобода обсуждения любого вопроса затронутой темы. Правда, при этом часто происходили столкновения мнений, возникали острые споры, но в заключение все-таки приходили к общему решению, отвечавшему требованиям права и справедливости, как и их патриотическим запросам. Само собою разумеется, что при таком положении дел увлекавшиеся спорщики не раз переходили границы дозволенного в нацистских условиях и тем самым ставили Штрикфельдта и его подчиненных под удар СД (Зихерхейст Динст — служба безопасности), но они каждый раз как-то отчитывались за «крамолу» своих опекаемых, и не было случая, чтобы кого-нибудь выдали властям. Был в Дабсндорфе один тяжелый случай, дело полковника Бушманова, но оно стояло особняком и в нашу тему не входит.

Из преподавательского состава доцент Зайцев и Штефанов, будучи сугубо национально настроенными, не раз своими смелыми высказываниями приводили в восторг курсантов, а Штрикфельдта и Деллингсхаузена быть начеку, чтобы отстоять их от СД. Кстати, до Штрикфельдта дошли сведения, что СД собирается арестовать Зайцева и Боярского, в связи с чем возникла необходимость обоих на время отправить в Данию, пока СД не остынет. Надо полагать, что те же господа из СД выкрали и Зыкова с его адъютантом и переводчиком, поручика Ножина. Эти же типы потом попытались вмешать Власова в их грязные дела, но своевременно были выданы одним из дабендорфцев, и Власов потребовал произвести следствие по этому делу, и виновные были куда-то убраны. Кстати, это были два брата из парижской русской эмиграции.

На фоне столь сложной и тяжелой миссии школы пропагандистов наиболее ответственной являлась должность ее начальника, генерал-майора Федора Ивановича Трухина. По сути говоря, перед немецкими властями начальником Отдела восточной пропаганды, как назывался батальон в Дабендорфе, являлся капитан В. Штрикфельдт, который добровольно и услужливо в рамках школы уступил свою роль генерал-майору Ф.И. Трухину, оставив за собой административную часть с немецкой командой обслуживания. Генерал Трухин через короткое время сумел не только быть наделенным правами начальника школы, но и в полном смысле стать таковым. Умный, образованный, скромный и тактичный, он очень скоро завоевал сердца окружающих. Будучи военным до мозга костей, к тому же большим идеалистом, Федор Иванович Трухин был требователен к своим подчиненным, но справедливым. В Красной Армии Трухин окончил Академию Генерального штаба, служил по штабной линии и попал в плен начальником штаба Балтийского военного округа[36]. Короче говоря, своими личными данными генерал Трухин быстро упрочил в Дабендорфе и свой авторитет и свое положение. Однако этого мало. К своим подчиненным он относился не только как начальник, но и как старший товарищ, заботливо и дружелюбно. Будучи по природе веселым и общительным человеком, в свободное от занятий время входил в частную жизнь своих подчиненных и помогал им в их нуждах. В Дабендорфе курсантская молодежь не только вполне доверяла своему начальнику, но любила и обожала его. Очень хорошие взаимоотношения установились и между Трухиным и Штрикфельдтом, как и со всей его командой.

В заключение этой главы я бы сказал, что в Дабендорфе произошел полный альянс между немцами и русскими и дал блестящие плоды. Там в маленьких рамках произошло то, чего добивался генерал Власов и чему противился Гитлер вплоть до конца своих дней.

Мелетий Александрович Зыков, лет сорока, попал в плен к немцам, будучи политкомиссаром, и уцелел тогда чудом, ибо, помимо его социального положения (был приказ ликвидировать комиссаров), и наружность его выдавала в нем еврея. В прошлом он был сотрудником центральных столичных газет, был близок к Бухарину и в родственных связях с Бубновым. Короче говоря, он принадлежал к той советской элите ленинцев, которую Сталин разгромил. После расстрела Бубнова и Бухарина, заместителем которого являлся Зыков (со слов самого Зыкова), арестовали и его и после всего пережитого в застенках НКВД отправили в концлагерь в Сибирь. А через четыре года, когда началась война, его, как и многих других недострелянных, досрочно освободили, восстановили в правах и отправили на фронт политкомиссаром.

Такой редкий советский экземпляр по тогдашним установкам гитлеровцев мог уцелеть только случайно и только потому, что он попал к таким культурным и сердобольным людям, как капитаны фон Гроте и Дюрксен. Они, рискуя многим, его схоронили, спрятали от посторонних глаз. И тем не менее, когда его спасители узнали про его антисталинские настроения и предложили ему работать вместе с немцами, он ответил, что, если «немцы пойдут освобождать мою родину, пойду с ними, а сели идут ее закабалить, то отказываюсь». Сошлись на том, что он пойдет работать вместе с теми немцами, которые, как и он, борются за освобождение России.

Зыков с первого раза показал себя человеком светлого ума, колоссальных дарований и больших знаний. О нем рассказывали легенды, что, мол, он может в один прием продиктовать машинистке содержание газеты, начиная с ее названия до объявлений включительно, и номер получится прекрасный. Он прекрасно знал литературу, экономику и другие науки, а также поэзию и был хорошим декламатором. Я сам с Зыковым в деловой обстановке не встречался, он жил и редактировал газету «Заря» в Дабендорфе, а я находился в Далеме, в штабе. С Зыковым мы встречались, когда он приходил к Андрею Андреевичу в гости. Тут он бывал веселым, разговорчивым, остроумным собеседником, но, да простит мне читатель это мое заявление о покойном, да еще о власовце: мне он не нравился. От него на расстоянии чувствовалась советчина, в самом худшем значении этого слова. В своем обращении с окружающими он бывал заносчивым, грубым и бесцеремонным. Мне он представлялся человеком, считающим себя единицей, а всех остальных — нулями, и это свое пренебрежительное, бесцеремонное отношение к нулям он даже не считал нужным скрывать.