Читать онлайн «Сулейман Великолепный. Величайший султан Османской империи. 1520-1566». Страница 76

Первым следствием смерти Мустафы стал гнев константинопольцев. Он был направлен не против Сулеймана, который в общественном мнении просто жестоко наказал сына, а против двух заговорщиков – Рустама и Роксоланы. Поскольку женщину нельзя было подвергнуть остракизму публично, едва сдерживаемый гнев обратился против визиря, ее зятя. Поэт того времени Яхья написал и распространил в народе элегию на гибель своего героя, молодого османского принца. Яхья, будучи христианином и албанцем, кажется, не испытывал страха перед последствиями своего поведения.

Рустам, знавший о неблагоприятных для себя настроениях, вызвал Яхью на заседание Дивана:

– Как посмел ты написать, что я живу как султан, а Мустафа потерян для трона Сулеймана?

Находчивый поэт ответил:

– Как и все, я склоняю голову перед справедливым судом моего господина – султана. Как и все, я не могу удержаться от слез, зная о столь печальном событии.

Взбешенный Рустам собирался казнить Яхью, но Сулейман не позволил ему это сделать. Вместо этого он отстранил Рустама от должности. Посланец султана, государственный казначей, явился в Диван вытребовать у Рустама османскую печать. Рустам удалился в свои покои, а печать была передана второму визирю.

Затем умер Джехангир. Неврастеничный молодой человек, постоянный собеседник Сулеймана, он безутешно горевал в связи с гибелью Мустафы. Медицина дворцовых лекарей была бессильна спасти его.

Как ни старалась Роксолана, ей не удалось предотвратить немедленно вспыхнувшее соперничество между оставшимися двумя другими ее сыновьями. Сама она больше симпатизировала Селиму, старшему сыну, вздорному и неприятному молодому человеку. Селим был подвержен припадкам страха, злоупотреблял вином для самоуспокоения и забывался в любовных утехах рабынь. Мать пыталась уговорить Сулеймана назначить Селима своим наследником. Однако Сулейман предпочел Баязида, младшего сына, по характеру напоминавшего Мустафу, отзывчивого и дальновидного.

В этих условиях темноволосый, сероглазый Баязид начал готовиться к управлению империей без всяких опасений. Но обиженный Селим стал собирать своих сторонников, чтобы нанести брату коварный удар исподтишка.

Сулейман, возможно, и обуздал бы сыновей Роксоланы, если бы его не беспокоил призрак Мустафы. Хотя вначале это был всего лишь самозванец, присвоивший имя покойного принца, чтобы найти себе сторонников. С помощью дервишей, оплакивавших гибель Мустафы, он будоражил в пустынных провинциях Анатолии местные племена. Даже армейские командиры, лично знавшие принца, клялись, что это сам Мустафа во плоти.

И хотя очень скоро лже-Мустафу схватили и было установлено его подлинное имя, волнения распространились на войска, находившиеся в подчинении двух сыновей султана. При всем своем ничтожестве и трусости их подогревал Селим.

Однако на этом с призраком покончено не было. Лицо покойного сына преследовало Сулеймана, когда он один выезжал из Больших ворот, когда лежал в одиночестве на стеганом одеяле, расстеленном на выложенном плитками полу, когда сквозь узкое окно наблюдал, как в небе над кипарисовыми деревьями появляются россыпи звезд. Он никому не признавался в этом. При свете лампы, которая оставалась теперь на ночь зажженной, султан опять и опять читал элегию Яхьи, албанца, который любил и почитал Мустафу. «Скрытая злоба лжеца… заставила нас лить слезы… Кем стал Мустафа после смерти? Теперь он бредет, как одинокий странник».

И зрела убежденность – до тех пор, пока он, султан, не приедет со своим окружением туда, где возник конфликт, он не узнает его причины. Но теперь, когда ему было под шестьдесят, такие поездки верхом давались все труднее – от подагры болели ноги, стала мучить одышка.

Он уже не поехал в Египет, куда когда-то часто посылал Ибрагима, когда там вспыхнула острая вражда между египетским наместником и новым визирем Ахмедом. Сулейман полагался на честность обоих, но вражда началась из-за того, что один из них присвоил государственные деньги для самообогащения. В руки султана попало письмо, написанное Ахмедом, который повелел своим агентам увеличить сбор податей, чтобы скомпрометировать наместника. В письме он называл наместника Али Жирным.

Прочитав письмо, Сулейман в припадке ярости приказал казнить Ахмеда. И лишь после этого узнал, что Ахмед был озабочен тем, чтобы не повышать подати, в отличие от более искушенного Рустама. Состряпала эту фальшивку против Ахмеда Роксолана.

В серале дочь Михрмах при поддержке Роксоланы просила султана вернуть Рустаму должность первого визиря. Через год Сулейман уступил этой просьбе.

Осторожный Рустам не брал на себя ответственности ни за что, кроме как за контроль над пополнением и расходами казны. Теперь султан понял, что ответственность за важные дела нельзя делить ни с кем. Муфтий цитировал законы шариата, но исполнение этих законов целиком лежало на Сулеймане. Так и болезнь внутри семьи никто не излечит, кроме него самого.

Султан не мог предположить, что интриги Роксоланы и Михрмах в гареме станут источником фатальной слабости режима. Если женщины-затворницы могли влиять на решения Дивана, они со временем могли вершить судьбы империи, поскольку оставались невидимыми и безмолвными вне внутренней Тронной комнаты.

Рустам стал первым из визирей, назначенных гаремом.

Ошибка Сулеймана состояла в том, что он пытался осуществить идеи, непосильные для тех, кто ему служил. В его представлении незыблемым законом была справедливость. Он оставался верен своему слову даже тогда, когда это грозило роковыми последствиями. Инкрустированные в ножны его меча сверкающие рубины и аметисты были не просто драгоценными камнями, а символами достоинства Османской династии. Вместе с блеском золотых нитей его одежды они были частью его образа жизни. Султан редко обнаруживал сердечные чувства к ближним, к любимым лошадям в своих конюшнях, к золотой чаше, сработанной искусными руками Челлини, или диковинным часам.

«Кто-то упрекнул его за то, – вспоминал Огир Бусбек, – что он пользуется тарелками из серебра, после этого султан ел только из глиняной посуды».

Двойственность турок и их султана всегда озадачивала европейцев, которые стали чаще навещать Порту. Они считали турок кровожадными мистиками. Один из них писал: «В больших делах турки воистину величавы, в малых – они мародеры». Бусбек обнаружил, что необъяснимые турки подбирали обрывки бумаги и прикрепляли их к стенам или кустам, потому что на этих обрывках могло быть написано имя Аллаха. Точно так же турки подбирали лепестки роз по суеверному убеждению, что эти лепестки могли оказаться слезами пророка Мухаммеда.