Читать онлайн «Пожарский». Страница 58

Начались переговоры.

Будила мелодраматично повествует: «Когда нас, несчастных осажденных, злополучие охватило со всех сторон, когда мы не могли получить никакой помощи от короля — нашего государя, когда колесо нашего счастия опрокинулось и настал иной конец наших дел, так счастливо нами начатых и поддерживаемых долгое время нашей кровью, здоровьем и издержками, когда силы наши пали, природа наша отказывалась служить, тогда мы, полумертвые, с великой скорбию и плачем, взяв во свидетели Бога, что мы ни чем неповинны перед государем и отечеством, и удерживали столицу до тех пор, пока нам доставало не только старых средств к удержанию крепостей, столиц, но и многих новых, о которых нигде не говорится в летописях и которые мы оставили для потомства, мы принуждены были войти с русскими в договор, ничего не выговаривая себе кроме того, чтобы нас оставили живыми. Русские того же дня дали присягу, что сохранят нам жизнь и будут держать в чести»[229]. Внимая этим театрализованным речам, не стоит забывать: именно благодаря нерасторопности польских военачальников кремлевский гарнизон не имел достаточно продовольствия. При их же попустительстве в среде осажденных начался каннибализм. Так что поражение Струся и его людей имеет в своей основе мало героического и гораздо больше — управленческой слабости.

Первая достигнутая договоренность состояла в том, что перед поляками из Кремля выйдут русские. Вероятно, Струсь еще уповал на поддержку извне. Потянуть еще день, еще час, и за строем закопченных печищ, в снежной кисее, покажутся реющие на ветру польские боевые знамена…

Тщетно!

Авраамий Палицын пишет: «И прежде отпустили [поляки и литовцы] из града боярина князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи, и дворян, и Московских гостей и торговых людей, иже прежде у них бышя в неволи»[230]. Троице-сергиев-ский келарь очень осторожен в выражениях. Действительно, многие из московских дворян и купцов оказались у польского гарнизона в жестокой неволе. Но кое-кто немало способствовал проникновению вооруженного врага в сердце русской столицы.

Тот же князь Федор Иванович Мстиславский, родовитейший человек России, глава Семибоярщины, а до того — старший боярин в Думе при пяти монархах, звал на российский престол Владислава. По знатности он и сам мог сделаться русским государем, но, очевидно, боялся участи Василия Шуйского или же, как говорят современники, был лишен честолюбия. В данном случае умеренность по части политических амбиций сыграла с ним самим и со всею Россией злую шутку: отказавшись от шапки Мономаха, Федор Иванович сделался сторонником польского владычества. Именно он во главе аристократической делегации с почетом встречал у ворот Москвы войско гетмана Жолкевского. Именно он упрашивал Жолкевского остаться в русской столице. Сам гетман впоследствии рассказывал об этом эпизоде в подробностях, довольно неприятных для репутации князя Мстиславского: «В то время, когда гетман[231] должен был выезжать из Москвы, пришел к нему Мстиславский, и с ним около ста знатнейших бояр, и, запершись с гетманом, просили его о двух вещах: во-первых: не предстоит ли возможности, чтоб он не уезжал от них, ибо, говорили они, теперь в присутствии твоем мы живем смирно и согласно, а по отъезде твоем опасаемся, чтобы люди ваши, как своевольные, с нашими людьми не произвели ссоры; во-вторых, ежели иначе быть не может, и он должен ехать, то в таком случае, чтобы войско свое оставил в хорошем управлении. Они же [бояре] с своей стороны обещали стараться до прибытия королевича удержать дела ненарушимо и в спокойствии; но только чтобы гетман поехавши просил е. в. короля сколь возможно скорее отправиться на сейм, присовокупляя: «Знаем, что у вас не может быть ничего прочного без утверждения сейма; а потому, пусть е. в. король, уговорившись и определив с послами нашими все дела, касающаяся обоих государству после сейма, как наискорее приезжает к нам с государем нашим королевичем Владиславом, ибо мы знаем, что королевич, по молодости своей не совпадает еще с столь великими делами, то чтобы король до совершеннолетия управлял государством». Гетман отвечал им, что иначе не может сделать, как только отправиться; однако так уезжает, что войско будет содержаться в таком же порядке, как и в присутствии его».[232] И теперь, после крушения «польского проекта» Мстиславского, князь должен был выйти к обозленным ополченцам во главе соратников своих. Земцы имели полное право задать Федору Ивановичу вопрос наподобие того, который задал Тарас Бульба своему отпрыску: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Князь кушал кошек и собак вместе со Струсем и его бойцами по собственной вине. Более того, в октябре двое обезумевших от голода солдат ворвались к нему, отыскивая пищу, а когда хозяин выразил возмущение, то один из них ударил князя кирпичом по голове — чуть не убил![233] И хорошо, что Господь послал Федору Ивановичу такой жизненный опыт. За любые выкрутасы когда-нибудь приходит время платить…

Но, допустим, Мстиславский, при всех его недостатках, не был откровенным предателем. Он ошибался как большой политик. Желал, вероятно, устроить в России правление наподобие польского — со всесильной магнатерией и шляхетской сеймовой «демократией». А может быть, просто боялся захвата Москвы ордами Лжедмитрия II и поставил на Жолкевского как на союзника… Но рядом с Федором Ивановичем, за спиной его, должны были выйти из Кремля люди совсем другого склада — бессовестные мучители соотечественников и единоверцев, наподобие Федора Андронова. Эти никакой надежды на помилование не имели.

Казаки пришли к воротам, желая учинить расправу и ограбление кремлевских сидельцев. На этот раз они изготовились защищать свой материальный интерес силой оружия. «Казаки же, видя, что пришли на Каменный мост все бояре, — повествует летопись, — собрались все с знаменами и оружием, пришли и хотели с полком князя Дмитрия биться, и едва у них без бою обошлось. Казаки же пошли к себе в таборы, а бояре из города вышли. Князь Дмитрий Михайлович принял их с честью и воздал им честь великую».[234]

У ворот встречали русских людей, избавленных от осадного сидения, друзья их, родственники, добрые знакомые. Много ли, мало ли было темных личностей среди тех, кто оказался заперт в Кремле, а всё же стоит пожалеть их всех: не люди, а призраки выходили из заточения. Шли, покачиваясь, исхудалые и больные, едва живые. И современники с христианской жалостью отнеслись к ним. Их избавление сравнивали с освобождением зверя или птицы «из силков»[235], а значит, большинство несчастных ни в чем не провинились перед верой и отечеством. Просто попустил им Господь великое мучение. Расходясь от ворот, поддерживаемые руками родичей и товарищей, эти страдальцы находили стол и кров поблизости. По Москве уже стучали топоры, на пустырях, вокруг печищ воздвигались новые тесаные хоромы, и там хозяйки грели пищу — для тех, кто давно не мог насытиться ею вдоволь. Пусть и скуден был этот припас в закромах отощавшей Седьмохолмой, но все же он явился для бедных людей истинным спасением.