Читать онлайн «Пожарский». Страница 56

Впрочем, осквернились не одни только интервенты. Вместе с ними на дне нравственного падения оказались наши иуды. Их душевная темень — горше польской. Литовцы, поляки, немцы пришли как враги, как завоеватели. И они по-своему были честны: вели войну, являли жестокость с иноплеменниками и иноверцами, не ждали милости и для себя. Но наши, русские, православные люди оказались вместе с ними, предав и народ, и веру.

Вместе с поляками в каменную ловушку Кремля оказался заключен Арсений Елассонский. Несчастный архиепископ должен был опасаться за свое имущество, здоровье и самое жизнь. Он не был русским патриотом, его обстоятельства Смуты просто втащили в кипящий котел гражданской войны. От скупых строк его воспоминаний веет ужасом и последующей радостью избавления. Для Арсения Елассонского русские дела — неродные, а потому особенно ценно бесстрастное его свидетельство о предателях, разделявших судьбу польского гарнизона: сразу после того, как вылазку кремлевских сидельцев (22 августа) отбили, Струсь устроил совещание с доверенными людьми из среды русских сторонников польского владычества. Совместно они решили: выбросить из Кремля стариков и детей, а затем ограбить всё русское население, еще остававшееся в Китай-го-роде и Кремле. Очевидно, эта неправедная добыча должна была взбодрить приунывших солдат и обеспечить им пропитание: «…отняли у русских всякий провиант, вещи — серебро, золото, жемчуг, одежды золототканные и шелковые; отняли все доходы и у блаженнейшего архиепископа архангельского[219] и немало вещей и денег. День на день снова ожидали они сына короля и полководца Карла для своего освобождения. И, поджидая таким образом, в течение многих дней, они израсходовали всю пищу, и многие умирали каждый день от голода, и ели все скверное и нечистое и дикорастущие травы; выкапывали из могил тела мертвых и ели. Один сильный поедал другого»[220]. Архиепископ сохранил имена мерзавцев, посоветовавших Струсю отобрать еду и ценности у их же соотечественников. Это Федор Андронов, Иван Безобразов, Иван Чичерин.

Как в высоте духа, так и в низости люди неравны. У всякого нравственного падения есть градации. В Смутное время многие колебались, падали, поднимались, грешили и отказывались от грехов. Но некоторым особенно уютно оказалось жить в яме лжи, подлости и предательства. Таков Федор Андронов, таковы же Иван Шереметев, Михаил Салтыков, о коих речь шла выше. Народ наш богат и на горы душевные и на пропасти: Минин, Пожарский, Гермоген — с одной стороны. А с другой — вот эти.

Недостаток продовольствия терзал и ополченцев. Несмотря на административный гений Минина, немало способствовавший хорошему обеспечению земских войск, невозможно было совершить волшебства в обстановке всеобщего разора. Ополченцы голодали не столь ужасно, как польский гарнизон Кремля, но и в их рядах, как свидетельствуют документы, голодная смерть выкашивала бойцов, в том числе и дворян…

Между тем Трубецкой и Пожарский готовились к новому штурму, расставляли артиллерийские батареи, малыми группами прощупывали, сколь бдительно поляки охраняют стены.

Через 10 дней после неудачной атаки на Кремль Дмитрий Михайлович установил батарею на Пушкарском дворе (в районе нынешней Пушечной улицы — Охотного ряда) и велел бомбардировать неприятеля. Русские артиллеристы били по башням северного участка Китайгородской стены. Следовательно, объединенные силы Трубецкого и Пожарского отказались от идеи штурмовать Кремль. Земские воеводы нацелились предварительно выбить врага из Китай-города.

Две недели спустя «… Трубецкой поставил утром батареи против башни и ворот Никольских» — по соседству с позициями Пожарского. Ополченцы Пожарского принялись делать подкоп, но были отбиты неожиданной контратакой осажденных.[221]

В ответ русские воеводы прибавили артиллерии. Большая батарея встала в Замоскворечье, у самого берега Москвы-ре-ки, напротив Водяных (Спасских) ворот Кремля.[222] Очевидно, земское военное руководство стремилось разделить силы поляков. Канонаду вели с двух разных направлений — не только по северному, но и по южному участкам Китайгородской стены. Теперь Струсю волей-неволей приходилось усилить оборону в обоих местах. Для усталых, страдающих от голода поляков это дополнительное усилие оказалось роковым.

По всей видимости, силу противника русские воеводы оценивали по интенсивности ответного огня. Как только он ослаб, земское руководство поняло: гарнизон не сдержит удара, а значит, появилась возможность для нового приступа. Очевидно, южный участок Китайгородской стены, тот, который обстреливала батарея напротив Водяных ворот, выглядел обнадеживающе. Именно здесь казаки Трубецкого начали штурм.

Летописи четко указывают место и время, где и когда русские войска произвели атаку: «…на память Аверкия Великого», «…с Кулишек от Всех Святых от Ыванова лужку… октября в 22 день, в четверг перед Дмитревскою суботою». Иначе говоря, русские ударили со стороны Всехсвятского храма на Кулишках, там, где Китайгородская стена подходила к побережью Москвы-реки.[223] Бой начался рано утром, когда бдительность польских караулов притупилась.

По описанию современника, сигнал к штурму был подан звуками рога. Ратники по лестницам добрались до бойниц, сбросили поляков и водрузили знамена над крепостными стенами. «Поляки же натиска москвичей сдержать не могут, бегут во внутренний город, первопрестольный Кремль, и в нем запираются на крепкие запоры. Московские же воины, словно львы рыкая, стремятся к крепостным воротам первопрестольного Кремля, надеясь отомстить своим врагам немедленно».[224] Арсений Елассонский, наблюдавший за происходящим с кремлевской стены, отмечает: «Легко, без большого боя, великие бояре и князья русские с немногими воинами взяли срединную крепость и перебили всех польских воинов».[225] Очевидно, поляки только тешили себя иллюзиями, что еще могут оказывать достойное сопротивление. На самом деле им для этого недоставало сил.

Та часть охраны Китайгородской стены, которая не успела отступить в Кремль, полегла на месте. Имущество ее казаки Трубецкого разделили между собой. Однако с ходу, на плечах отступающих, да и в ближайшие дни, — надеясь на ослабление неприятеля, — в Кремль пробиться не удалось. Видимо, небольшие силы казаков, подчинявшиеся Трубецкому, пытались проникнуть в Кремль, но, встретив огонь, быстро отошли.

С горечью сообщает Будила, что в этот день поляки понесли тяжелые потери, пали знатные люди: «В числе других убили доблестнейших: господина Серадского воеводича Быковского и господина Тваржинского».[226]