Читать онлайн «Пережитое». Страница 108

То же происходило и в науке. С одной стороны, в период правления Хрущева мы добились огромных успехов в космонавтике, опередив здесь на какое-то время весь мир. С другой — продолжалось заигрывание с лысенковщиной, по-прежнему тормозилось развитие биологии, планировалась бессмысленная и безграмотная реформа русского языка и даже ликвидация Академии наук. Какие-то действия Хрущева были умными и прозорливыми, как, например, в решении жилищной проблемы путем строительства уродливых блочных и панельных домов, в которых, однако, миллионы людей получили, пусть плохие, неудобные, но отдельные квартиры. Другие — как, скажем, нелепые и стоившие стольких жертв попытки «догнать и перегнать Америку», ликвидировать приусадебные хозяйства, собственных коров и т. д., провозглашение грядущего коммунизма через двадцать лет, явно не давали надежд на дальнейшее развитие антисталинской политики, создавали ощущение неустойчивости положения в стране.

Заметно это было и мне. В нашей исторической науке в 1956–1960 годах началось какое-то шевеление, пробуждение разума от сна, который владел нами всеми столь долгое время. Стали робко пересматривать некоторые страницы нашей дореволюционной и даже послеоктябрьской истории. Был поколеблен культ Ивана Грозного, появились книги Веселовского об опричнине, показавшие наглядно весь ужас происходившего. Пересматривалось отношение к Шамилю и его движению. Его «реабилитировали», очистив от обвинений в английском шпионаже и враждебности к своему народу. Тихо скончалась пресловутая «революция рабов», якобы происходившая в момент перехода от античности к средневековью. В «Вопросах истории», возглавлявшихся тогда А.М.Панкратовой, при содействии нового секретаря редакции Бурджалова стали печататься статьи, более объективно освещавшие роль Сталина в октябрьских событиях и переменах в стране двадцатых — тридцатых годов, его фактически близкая к Каменеву позиция по вопросу об Октябрьском восстании, об отношении к эсеро-меньшевистским Советам. Стали говорить и писать о «Завещании» Ленина и характеристике, которую он дал в нем Сталину.

Известный впоследствии наш историк-аграрник В.П.Данилов именно тогда начал изучать проблему коллективизации, пытаясь осмыслить ее по-новому, показать связанные с ней ошибки. Наметились некоторые сдвиги и в общетеоретических вопросах истории: снова вернулись к обсуждению вопроса об азиатском способе производства, признание которого подрывало сталинскую пятичленную периодизацию формаций. В середине шестидесятых годов в Институте всеобщей истории АН СССР, возглавлявшемся тогда академиком Е.М.Жуковым, начал работать семинар по методологии истории, где обсуждались новые, структуралистские теории, широко распространенные в то время на Западе, и возможность их использования в марксистской историографии, вопросы о соотношении субъективного и объективного факторов в истории, о необходимости учитывать первый из них, ранее совсем у нас игнорировавшийся, и многое другое. В связи с этим делались также попытки освободить марксистское понимание истории от тех вульгаризаторских и догматических наслоений, которые все более становились препятствием на пути серьезного исторического исследования во всех областях нашей науки. Понятия социально-экономической формации, классов, сословий, государства стали трактоваться более свободно, широко. Обнаружились новые исследовательские подходы к проблемам социальной и классовой борьбы, да и сам классовый подход ко всем явлениям истории, жестоко насаждавшийся во всех разделах исторической науки в двадцатых — начале пятидесятых годов значительно смягчился, стал сочетаться с изучением не только горизонтальных, но и вертикальных связей в обществе, что открывало больший простор для изучения общества как целого.

Во многом изменился подход и к так называемой «буржуазной» историографии XIX и XX веков, как к дореволюционной русской, так и к западной, в том числе и современной. Хотя убеждение в том, что «буржуазная» историография всегда ниже по уровню советской, формально еще сохранялось, все же стало возможным более серьезно и научно объективно анализировать ее успехи и положительные стороны, использовать не только предоставляемый ею новый свежий конкретный материал, но и предлагаемые ею методы исследования.

Однако с конца шестидесятых годов вся эта возня на идеологическом фронте начала затихать или, вернее, была задушена. Еще при Хрущеве разгромили редакцию «Вопросов истории», осудив «ревизионистскую линию» Панкратовой-Бурджалова. Главным редактором стал бывший адмирал Найда, превратившийся в мирной жизни в историка советского общества (он возглавлял в это время соответствующую кафедру на историческом факультете МГУ), человек малообразованный, грубый и, видимо, довольно консервативный. Начались проработки книги В.П.Данилова о коллективизации, которую не допустили к печати. И она еще долго лежала в столе. Позднее, уже в конце шестидесятых годов, распустили методологический семинар в институте, стали препятствовать всяким «новациям».

Уже в начале шестидесятых годов сделалось ясно, что «оттепель» начинает захлебываться. Сам Хрущев делал глупость за глупостью и все время колебался между разоблачениями и восхвалениями Сталина. Но если он еще колебался, то в партии и правительстве были люди, которые отнюдь не колебались. Они считали, что сделанных разоблачений достаточно, что трогать систему нельзя, что надо закрепиться в неустойчивом равновесии, достигнутом обществом, и даже немного подать назад. Так совершился «тихий» переворот 1964 года: Хрущева отправили на пенсию тихо доживать свой век на даче (слава богу без репрессий). К власти пришел Л.И.Брежнев и его команда. Как политик он был на две головы ниже Хрущева, а его окружение, естественно, было еще менее способным к управлению такой великой страной, как СССР. Началось нелепое, беспринципное правление людей, главной задачей которых было «ничего не менять», жить по сложившейся традиции, стараться не видеть и тем более не информировать народ о всяких неприятностях и неполадках. Началась так называемая эпоха «застоя», продлившаяся еще двадцать лет и не только вконец разрушившая нашу экономику, но и переменившая психологический климат в стране. Ушли в прошлое аскетически-истеричный энтузиазм и самоотверженность масс тридцатых годов, которые, несомненно, существовали не только из страха, но и по внутреннему убеждению многих, патриотический подъем военных лет и первых лет послевоенного восстановления, надежда на обновление и завершение строительства коммунизма, обещанные Хрущевым. Нельзя бесконечно жить только энтузиазмом. Новые поколения советских граждан его полностью утратили. Они хотели покоя, сытой жизни, хороших квартир, машин. По сути дела идеалы общественной жизни полностью были заменены погоней за личным благополучием, граждане страны перестали добросовестно работать, любить и ценить свой труд, стали относиться к нему спустя рукава. Воцарилась коррупция, которую мы все ощущали, но о масштабах которой узнали только в конце восьмидесятых годов. Стал господствовать гнусный принцип «я — тебе, ты — мне».