Читать онлайн «Пережитое». Страница 107

Впрочем, такая же двойственность и нерешительность царили и в других областях нашей жизни. В конце пятидесятых годов оживилась несколько поэзия и литература. Выступления молодых, ранее никому неизвестных поэтов — Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского, Окуджавы — собирали огромные аудитории молодежи, расшатывали традиционные устои апологетической поэзии прошлых лет, сулили новые духовные открытия. Появились такие прозаические сочинения, как «Оттепель» Ильи Эренбурга, а затем «Не хлебом единым» В.Дудинцева. Сейчас эти произведения выглядят робкими, но тогда они произвели эффект разорвавшейся бомбы и сразу же были встречены в штыки официальной критикой, хотя лишь чуть-чуть приподнимали завесу над отрицательными сторонами нашей жизни в сталинскую эпоху. Их, и другие подобные им произведения — «Рычаги» Яшина, «Деревенские очерки» Овечкина — клеймили как сочинения, далекие от соцреализма, рисующие «задворки» нашей жизни вместо того, чтобы прославлять ее достижения. Одновременно, однако, писали и о «лакировочной», «бесконфликтной» литературе прошлых лет, критиковали ее наиболее яркие экземпляры, такие как «Кавалер Золотой Звезды» Бабаевского, «Белая береза» Бубеннова.

Уже тогда в литературе выявились резко противоположные группировки, которые очевидно выступают теперь: прогрессивная и реакционная. О первой я уже написала. Вторая возглавлялась В.Кочетовым, ярым сталинистом и ненавистником всего прогрессивного, что пробивалось в жизни, противником подлинной интеллигенции, все это к тому же отдавало неприятным шовинистическим и антисемитским душком. В центре стояли старые, увенчанные лаврами писатели: Л.Леонов, К.Федин, позднее А.Чаковский, М.Шолохов. Они старались быть «над схваткой», больше помалкивали, а если и выступали, то не слишком в пользу новых поколений.

С начала шестидесятых годов все большую роль в литературе стал играть А.Т.Твардовский. Знаменитый творец «Василия Теркина», этого эпоса Великой Отечественной войны, после 1956 года сразу пополнил ряды антисталинистов (в отличие, например, от К.Симонова, А.Суркова, которые долго не решались отвергнуть былого кумира), начал писать стихи и поэмы уже не только о войне и воинских подвигах прошлого, но и достаточно критические в отношении культа личности и некоторых царивших в стране порядков («Теркин на том свете», «За далью — даль», позднее «По праву памяти»), писал трагические стихи о минувшей войне. С этого времени началась светлая пора его деятельности, сделавшая его еще одним героем и мучеником многострадальной советской литературы. В это время он был главным редактором журнала «Новый мир», который в тяжелых подцензурных условиях пытался сплачивать вокруг себя все наиболее прогрессивные, живые силы нашей литературы, а сам Твардовский постоянно находился на острие бритвы, под неослабевающим давлением ЦК и послушной ему цензуры.

Лидер же советской литературы эпохи культа А.Фадеев разрешил проблему своего места в новых условиях иначе — выстрелом в голову. И хотя даже такой трагический конец не мог искупить вину этого человека перед теми советскими писателями, которых он, возглавляя их союз, принес в жертву молоху культа, не пытаясь защитить, все же Фадеев сумел дать по крайней мере честную и мужественную оценку всему содеянному.

Оживление духовной жизни коснулось и художников. Из запасников, из безвестности стали извлекаться картины и скульптуры, ранее запрещенные для показа: работы Фалька, Лабаса, Татлина, Тышлера, Альтмана. Появились и более молодые художники — Никонов и другие, а затем даже художники модернистского толка, абстракционисты. Эльбрус мой воспрял духом. Как всегда, он ринулся в защиту нового искусства. Работая в общественных органах Московского союза художников, сначала членом партбюро и секретарем его, а позднее и редактором московской многотиражки «Советский художник», он все силы прилагал к тому, чтобы максимально ослабить оковы, в которых долгие годы пребывало советское изобразительное искусство, исключавшее почти все, кроме соцреализма, — по сути же дела грубого натурализма (А.М.Герасимов, Д.А.Налбандян, Е.А.Кацман, Г.Г.Ряжский и др.). Все иное, чуть-чуть отходившее от этого трафарета, даже у крупных и признанных художников (С.В.Герасимова, П.П.Кончаловского, А.А.Пластова, В.А.Фаворского, В.Н.Горяева и др.) проходило на выставки с трудом, лишь благодаря известности этих художников.

Но и здесь шла борьба, балансирование, и в конце концов все завершилось крупным скандалом, который произошел в присутствии Эльбруса. На очередной выставке МОСХа, как теперь уже ясно, с провокационной целью было развернуто несколько залов абстрактной живописи, куда специально повели Н.С.Хрущева, чтобы убедить его в абсурдности и опасности новых исканий в изобразительном искусстве. Мало смысля во всем этом и слушая своих услужливых гидов из числа твердых соцреалистов, он разозлился и, будучи крайне импульсивным, обрушился не только на абстракционистов, но и на все новое и свежее в искусстве, а также и на старых художников. Вскоре последовал такой же публичный разнос молодых поэтов, носивший столь же неприличный характер, оскорбительный для критикуемых. Завершением стала дикая история с Пастернаком, его романом «Доктор Живаго», опубликованным в Италии, закончившаяся позорным исключением замечательного поэта из Союза писателей. В воздухе снова запахло ждановщиной, преследованием художников, писателей, интеллигенции. Все это было не только грустно, но и ужасно.

Стыдно, однако же надо признаться в том, что многие из нас пытались оправдать некоторые из этих варварских акций: в частности, осуждали многие (сначала и я сама) Пастернака за публикацию книги за границей, считая это своего рода «предательством» и угрозой для свободного развития советской литературы. Теперь подобные мнения представляются дикой чепухой. Но тогда над нами еще тяготел вечный стереотип «вражеского окружения», «железного занавеса» и извращенных понятий о «патриотизме», вбивавшийся долгие годы в наши мозги вместе со страхом перед каждым самостоятельным человеческим поступком. Наше общество как бы находилось на весах, которые все время колебались. Теперь я думаю, что для этого имелось несколько причин. Во-первых, Хрущев — дитя своего времени, дитя эпохи сталинизма, воспитанное в нетерпимости ко всему, что ему было незнакомо и непонятно, что противоречило принятым ранее стандартам официальной, «придворной», помпезной живописи и литературы. И если у него хватило мужества и человечности развенчать Сталина как преступного убийцу, то не хватало еще мужества развеять в прах тот идеологический туман, в котором он сам вырос, не приемля ничего иного. Во-вторых, у него не хватало элементарной культуры, понимания того, что ею нельзя командовать, как это делал Сталин. Вольно или невольно он подражал ему. В-третьих, Н.С.Хрущев слушался людей, по существу враждебных той политике, которую он проводил, натравливавших его на интеллигенцию и более всего пекшихся о сохранении своей монополии в искусстве.