Читать онлайн «Спасенные дневники и личные записи. Самое полное издание». Страница 175

– никакие финансовые условия мне не выставляются и в будущем выставляться не будут, единственное условие – подготовить дневники к печати и постараться их издать;

– вижусь я с «Павлом Лаврентьевичем» в первый и последний раз и должен дать честное слово, что попыток разыскать его предпринимать не буду.

Разговор наш был не очень-то долгим и, как и было оговорено сразу, единственным. Поэтому по сей день я могу лишь гадать – кем же был мой таинственный незнакомый знакомец? Он лишь сообщил, что возраст его – под девяносто, а в ходе беседы говорил иногда «я», а иногда – «мы»…

По здравом размышлении я пришёл к выводу, что мой мимолётный визави был или старым чекистом, или старым архивистом бериевского периода, и представлял небольшую группу работников НКВД тех времён (с учётом того, что архивное дело тогда было сосредоточено тоже в НКВД). И в их руках тем или иным образом оказались уникальные материалы.

Но как эти материалы у них оказались!

И зачем они их хранили?

И почему не обнародовали сами?

Точного ответа на эти вопросы я тогда не получил, а теперь и вообще нет никакой надежды на то, что когда-либо их получу. Тем не менее, некие догадки на сей счёт у меня имеются, и я ими с читателем сейчас поделюсь.

За десятилетия, прошедшие после смерти Сталина и Берии, стараниями вначале Хрущёва и хрущёвцев, а затем, после фактического замалчивания имени Берии при Брежневе, – «трудами» «прорабов перестройки» и их «демократически»-«либерастических» преемников, имя и облик Берии оказались предельно демонизированными. Из выдающейся исторической фигуры сделали монстра с садистскими наклонностями.

Однако все мои изыскания по теме Берии раз за разом убеждают в том, что реальный Берия имел прямо противоположный рисунок натуры. Он был жёсток (без жестокости) с врагами СССР, он был резок (до густого мата) с разгильдяями и дураками, но с нормальными людьми Берия был вежлив, чему есть достоверные свидетельства, а по отношению к добросовестным и честным подчинённым – внимателен и заботлив, чему тоже есть достоверные свидетельства. При этом Берия был человечески крупной личностью – яркой, нестандартной, самобытной и тем привлекательной.

Иными словами, Берия был человеком, вполне заслуживавшим уважения, преданности и даже любви подчинённых – тех, конечно, подчинённых, которые сами заслуживали уважения.

Когда Берия был арестован, то были изъяты, естественно, и все его бумаги. Соответственно, личные дневники тоже были изъяты, а потом началась сортировка – что уничтожать немедленно, что – позднее, что отдавать на архивное хранение.

Ясно, что основной массив личных и служебных документов, относящихся к Берии, был уничтожен в первые же хрущёвские годы, но, повторяю, вряд ли все документы уничтожались одновременно.

В частности, не было необходимости в немедленном уничтожении личных дневников Берии. Факт их обнаружения не мог не заинтересовать как Хрущёва, так и остальных членов ближайшей сталинской «команды». Ведь дневники представляли собой, с одной стороны, ценнейший исторический материал, а с другой стороны, они могли быть использованы как Хрущёвым, так и его оппонентами в тактических политических целях.

Тем не менее, окончательную судьбу дневников можно было предполагать заранее с высокой степенью вероятности – рано или поздно их должны были уничтожить. И вот тут – как я предполагаю – несколько преданных памяти Берии сотрудников МГБ СССР и архивных работников тайно сняли фотокопии с подлинника дневников и хранили их затем десятилетиями.

На архивных документах всегда есть те или иные разметки, там могли быть и какие-то замечания читавших, и т. д. и т. п. Даже пагинация, то есть нумерация листов архивного дела (от руки, конечно), может навести на того, кто её делал. И, как я догадываюсь, «Павел Лаврентьевич» с товарищами, как люди опытные, передавая мне копию дневника, не желали даже минимально засвечиваться даже через десятилетия.

Какими соображениями они при этом руководствовались, можно только гадать. Но, надо полагать, какие-то резоны у них были. Конечно, они могли бы дать мне несколько фотокопий с обрезанными архивными разметками, но, как люди, опять-таки, опытные, они знали, что по фотокопиям экспертиза всё равно не проводится, так что стоит ли огород городить. Когда же я завёл разговор о желательности экспертизы, «Павел Лаврентьевич» лишь вспылил.

То, что сказано мной о побудительных мотивах «Павла Лаврентьевича», – лишь мои предположения, однако ничего более на сей счёт я сказать не могу. Впрочем, появление в научной периодике в 2012 году статьи члена-корреспондента РАН В.П. Козлова, бездоказательно поставившего аутентичность дневников под сомнение, показало, что «Павел Лаврентьевич» поступил, пожалуй, правильно, максимально «отстроив» публикатора текста от оригинала текста. Разбору ситуации, возникшей после статьи профессора Козлова, я намерен посвятить отдельную небольшую книгу.

Что же до того, что материалы были переданы именно мне, а не «более известному и заслуженному левому автору» – как об этом было заявлено на одном из форумов Интернета, то это уж вопрос к «Павлу Лаврентьевичу» и его коллегам. Сам он пояснил, что они сочли наиболее достойным и надёжным меня. И я этим, нравится это кому-то или не нравится, горжусь.

Да, публикация дневников Берии с моими примечаниями и комментариями, вызвала много бурных и чаще всего некорректных дискуссий, одним из результатов которых стало знакомство с новым для меня словом «фейк». Я и не знал, а так, оказывается, сейчас называют апокрифические «мемуары», «дневники» и другие якобы исторические документы. Иными словами, многие усомнились в подлинности дневников, но практически все возражения относились к типу: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Я уже писал, и могу лишь повторить, что буду благодарен за любые корректные замечания, но – по существу, с указанием фактических или хронологических неточностей и т. д. Был бы рад, если бы кто-то из профессиональных текстологов провёл лексическую экспертизу. Хотя сразу скажу, что она вряд ли будет вполне достоверной. Ведь полностью аутентичных, достоверных документов и текстов, вышедших из-под пера Лаврентия Павловича, сейчас, насколько мне известно, почти нет, их очень мало. Даже протоколы его допросов – за исключением их первого блока, относящегося к июлю, скорее всего сфальсифицированы. Достоверные же тексты официальных речей очень сильно отличаются от личных записей по вполне понятным причинам.

Пару слов – и об интернет-сомнениях относительно того, что я не представил-де ни одной фотокопии ни одного листа дневников Берни. Но как, с одной стороны, я мог бы их представить, если мне самому их только показали? С другой стороны, могу заметить скептикам, что если бы мне передали «фейк», то не так уж и сложно было бы мастерам своего дела сфальсифицировать ещё и несколько листов «фотокопий» с тем, чтобы передать мне пусть не сами «фотокопии», то их сканы с «убранной» «архивной разметкой».