Читать онлайн «История ислама. Исламская цивилизация от рождения до наших дней». Страница 472

Этот контраст был обусловлен отчасти современными тенденциями социального и интеллектуального анализа, в котором практически любой вид деятельности рассматривался как формирование автономной системы. В некоторой степени на него повлияли и традиции фальсафы, в которых религиозное учение считалось прежде политическим явлением. На протяжении веков мусульманские философы подчеркивали дисциплинарную функцию салята как средства укрепления социального порядка. Такие деятели, как аль-Афгани, старались рассматривать все явления с политической точки зрения. Теперь данный подход среди мусульман стал основой лояльности исламу, которая не ограничивала личной независимости, столь ценимой файлясуфами. В крайних случаях салят можно было рассматривать почти исключительно как средство социальной дисциплины, в котором духовная составляющая была вторична, однако его следовало принять не из рационального исторического суждения, а как трансцендентный долг верующего. Казалось, что многие мусульмане выражают свою покорность Богу не через прямое личное обращение к нему, но сохраняя верность исламу как идеальной системе и историческому явлению, в котором принятие Бога было только одним из множества элементов. Наблюдатели сообщали, что в некоторых мусульманских странах гораздо опаснее неуважительно высказаться об исламе или Пророке, чем пренебрежительно отозваться о Боге.

Стало практически общим местом, что ислам как идеальный общественный строй предполагает подлинную демократию, потому что он установил равенство среди своих последователей и обязывал правителя советоваться в государственных делах. Таким образом, он практически являлся «подлинным» социализмом, так как закят, налог на капитал, реализовывал принцип социальной ответственности богатых. Эти общие понятия были разработаны и подробно обоснованы в многочисленных работах по всему исламскому миру. Авторы подтверждали свои выводы цитатами из Корана и хадисов, трактуя на новый лад традиционные правовые нормы фикха. Однако они почти полностью игнорировали старые традиции толкования Корана, в которых цитируемые ими фрагменты были тщательно проанализированы с использованием документированных ссылок на языковые нормы того времени и свидетельства, дошедшие от поколения Пророка, и с учетом альтернативных интерпретаций. Они также отказались от старой традициии критического анализа иснада хадисов: апеллируя к современному западному скептическому отношению к ценности иснада как исторического источника, они отвергали любые сообщения, которые не совпадали с их концепциями. Что касается фикха, то модернизаторы вскоре смогли даже у суннитов вносить в него изменения, открыв ворота иджтихада, причем не чувствовали себя обязанными соблюдать при этом правила, которых в таких ситуациях придерживались шафиисты. Очень часто подобные работы были апологетиками, способными оправдать именем ислама все что угодно.

В рамках этой общей волны модернизации ислама после окончания Второй мировой войны неошариат оформился как более организованное движение. Это случилось почти одновременно в различных мусульманских странах, где он пришел в качестве альтернативы как светскому национализму, так и различным международным связям, таким как Организация Объединенных Наций, в рамках которой этот национализм нашел существенную поддержку. Неошариатское движение теоретически могло объединить все отдельные государства исламского мира на новой основе: каждый мусульманский народ был бы внутренне связан с другим правовыми нормами шариата; но это означало уничтожение основ национального единства, которые отделяли одну нацию от другой, следовательно, все мусульманские народы должны были объединиться на этой основе в единое исламское целое. (Для этих мусульман истинной основой международного сотрудничества слабо техникализированных бедных стран становились не отсутствие крупных инвестиций и не общая ненависть к западному блоку, но позитивные идеалы панисламизма.) Но еще более важной была внутренняя шариатская программа, в рамках которой национализм можно было бы перестроить на исламской основе.

Если бы техникалистическое преобразование произошло не на Западе, а где-нибудь в исламском мире, можно примерно предположить, по какому направлению пошло бы дальнейшее развитие. Ввиду партикуляристского корпоративизма, свойственного Западу, современный техникализм предполагает наличие сильных территориальных государств. На основе контрактуализма шариата универсально расширявшийся техникализм, возможно, развился бы в более прямые международные формы. Договорной капитализм, возможно, создал бы новые и более гибкие международные принципы своей деятельности, которые превзошли бы юрисдикции всех местных органов власти и создали бы децентрализованный комплекс признанных очагов мировой власти. Возможно, подобная картина подошла бы техникализированному миру больше, чем реально существовавшее положение вещей, сформировавшееся на Западе; может быть, она смогла бы даже решить проблему отставания в уровне развития. Но совершенно очевидно, что мусульмане не смогли сделать этого, и европейский тип развития стал неизбежным этапом. Исходя из этого, неошариату пришлось разрабатывать свою модель в рамках, которые установил Запад. В частности, это означало признание государства как правового института, что стало беспрецедентным решением в истории шариата. Шариат должен был перестать быть набором отдельных указаний для правителя, который хотел править как мусульманин, а превратиться в «конституцию» самого государства, которое несет ответственность в качестве юридического лица не только за исполнение старых норм, но и за разработку новых по мере необходимости.

Наиболее полно концепция неошариата была разработана движением Джамаат-и-Ислами в Индии и Пакистане, которое возглавлял Абуль Ала Маудуди. Маудуди начал разрабатывать свою политическую доктрину еще до начала Второй мировой войны, он категорически отвергал идею создания Пакистана, главным образом потому, что власть в нем будет принадлежать светским модернизаторам, а также из-за того, что часть индийских мусульман останется за его пределами. Но когда Пакистан был создан, туда переместился и центр движения, и сам Маудуди, который развернул кампанию по превращению его в подлинно исламское государство (что не соответствовало целям его основателей); эта кампания получила широкую поддержку в среде улемов. Также она стала очень популярной среди студентов светских колледжей как в Индии, так и в Пакистане. Маудуди и его сторонники разработали теоретическую концепцию, при помощи которой можно было решить проблему перестройки современных институтов в соответствии с требованиями шариата. Они не просто придавали западным нормам законность, освещая их шариатом, но пытались найти новые формы. Так они стремились показать, как современная финансовая система, основанная на банках и процентной ставке, может быть адекватно и более справедливо перестроена на основе сотрудничества банков без уплаты процентов, и, следовательно, при этом отсутствовала бы возможность наживаться на чужом труде. Также, исходя из моральных соображений, они не могли принять систему прецедентного права, которая под именем шариата действовала в Индии и предусматривала состязание сторон в суде, когда адвокаты использовали только факты, выгодные своему клиенту и не были заинтересованы в установлении истины. Они считали, что правовая форма, при которой соревнующихся адвокатов заменяет нейтральный муфтий, чьей профессиональной задачей является помочь судье осуществить правосудие, может стать вполне пригодной для современного права системой.

Их программа казалась сторонним наблюдателям достаточно наивной; она почти не оказала влияния на специалистов, связанных с созданием эффективно работающих современных институтов Пакистана. К сожалению, противоположная сторона их активности дала намного более конкретные результаты. Если ислам должен был стать основой государства, то совершенно логично, что он толковался как сообщество мусульман, обладавших правом голоса в мусульманских советах. Они обратили свое внимание на мусульманские секты, в частности на Ахмадийя (основанную в XIX веке Мирзой Гулям Ахмадом, объявившим себя Махди и проповедовавшим ненасилие), которой удалось создать эффективную социальную организацию с экономическими кооперативами и другими образцовыми структурами и которая подчинялась только собственному руководству, надеявшемуся рано или поздно обратить в свою веру всех мусульман. Ахмадийя являлась общиной в общине, олицетворяя собой ту угрозу раскола, которого так опасалось Джамаат-и-Ислами. Ее претензии на особое божественное руководство и пророческие черты, которые члены секты приписывали своему основателю, были расценены улемами как еретические, и Джамаат-и-Ислами начала ожесточенные нападки на эту секту, которые вскоре переросли в мятеж. Светские власти обвинили неошариатское движение в возрождении коммунализма и попытках расколоть общество, т. е. в том, в чем оно само обвиняло сектантов. В обществе, выстроенном по принципам техникализма, незаконное насилие больше, чем где бы то ни было. Подобный коммунализм был полностью дискредитирован, и влияние Джамаат-и-Ислами быстро сошло на нет.