Читать онлайн «Повседневная жизнь отцов-пустынников IV века». Страница 54

В вопросе о монашеской одежде существуют как минимум два взаимосвязанных между собой аспекта. Первый заключается в реконструкции одежд первых монахов и их последующего изменения, а второй — в том, как и с какого времени одежда монахов понимается именно как особая, монашеская, и получает, помимо прочего, статус «знака» или «символа», а облачение в нее становится тождественным вступлению на монашеский путь. Отец Люсьен касается обоих этих вопросов. В первом случае он достаточно детально и критически анализирует материал, полагая, например, что монашеский «нудизм» — который может показаться нам достаточно экстравагантным — это, скорее, «топос», чем реальность, но «топос», нагруженный рядом значимых смыслов, — на что сейчас уже обратили внимание исследователи. Складывание особой символики монашеских одежд отец Люсьен, ссылаясь на Житие Порфирия Газского, творения Евагрия, Иоанна Кассиана и другие источники, относит к последней четверти или к концу IV века. Сейчас, когда изучение этого вопроса стало вновь популярным — причем как по археологическим данным, так и по письменным источникам, — можно надеяться, что некоторые аспекты данного процесса станут нам яснее. Пока же мы можем согласиться с отцом Люсьеном в том, что, по крайней мере к концу IV века, особая монашеская одежда уже была распространена по всему Египту и ясно выделяла монахов из среды мирян.

В разделе о монашеской еде отец Люсьен, на наш взгляд, убедительно развенчивает миф об изможденных и истощенных людях, ушедших в пустыню, чтобы голодать «до победного конца». Ведь главное здесь — не соревнование в том, кто съест меньше, а умеренность в еде как основной принцип монашеского подвига. Ведь в отличие от некоторых других религиозных традиций тело в христианской аскетике мыслится такой же необходимой частью человека, как и душа. Значит, и ему нужен свой «прожиточный минимум». И опасность здесь кроется как в избытке, так и в недостатке: излишнее ограничение в пище, так же как и чревоугодие, может сделать монаха легкой добычей для бесов. Если перевести разговор в плоскость повседневности, то можно сказать, что рацион питания монахов еще изучен недостаточно. Есть вопросы и по тому, что нам уже известно. К примеру, неясно, что представляла собой «жареная соль», упомянутая у Иоанна Кассиана как монашеское лакомство. Есть известные расхождения в данных папирусов и нарративных источников.

Так, в одном из найденных в монастыре Наюгун документов упоминаются моллюски. Но в тех текстах, что нам известны, нет, как кажется, информации о том, что эти «морские гады» входили в монашеский рацион. Мы также не знаем, считались ли они постной пищей или скоромной. Отмечалось, например, и такое противоречие — если в папирусах упоминание о рыбе встречается довольно часто, что может быть свидетельством ее достаточно широкого распространения в монашеском «меню», то агиографические тексты дают нам пример жестких ограничений на рыбу: ее в основном позволено есть немощным, больным и, может быть, гостям. Правда, следует указать на то, что папирусы датируются более поздним временем, чем основные письменные источники, и они могут свидетельствовать об определенных послаблениях в прежде строгих пищевых ограничениях (поздняя коптская агиография могла воспроизводить эти ограничения уже как «топос»). Отец Люсьен пишет о том, что уже к концу IV века имеет место снижение суровых правил, и в качестве гастрономического изыска, возможно, уже тогда начинают фигурировать «соленые рыбки»…

Нет, как кажется, особой нужды упоминать, что Средневековье как на востоке, так и на западе христианского мира — это время особого этикета. Не будет также сильным преувеличением сказать, что монашеский этикет в наибольшей степени проявлялся при приеме посетителей. Отец Люсьен делает попытку реконструировать его детально, проявляя при этом немалую «изобретательность»: он восстанавливает обычное начало беседы отшельника с посетителем, используя апофтегму об искушаемом монахе, который попеременно играет то роль самого себя, то старца, якобы пришедшего к нему. В этой связи следует добавить, что иногда некоторые особенности агиографического текста, которые на первый взгляд могут показаться лишь литературным приемом, на самом деле отражают подлинные черты монашеского быта. Так, в одном коптском тексте, который мы изучали, также упоминались правила монашеского благочестия при встрече подвижников друг с другом. Странствующий монах, подходя к келье другого инока, стучался и называл того по имени еще до того, как мог его увидеть. Сначала мы решили, что речь идет о тонкой «игре на именах», которая не имеет отношения к реальности и является лишь «знаком», подчеркивающим особую проницательность Отцов–пустынников. Каково же был наше удивление, когда мы узнали, что во время недавних раскопок в Фиваиде рядом с монашескими кельями были обнаружены надписи с именем подвижника и просьбами молиться за него! Значит, далеко не всё, что с первого взгляда может показаться лишь агиографическим «клише», на самом деле является таковым. Нам остается только добавить, что правила приема гостей у египетских отшельников, возможно, были не такими формальными, как, например, сложный придворный церемониал, но все‑таки они старались им следовать, хорошо понимая, что случайностей в этом мире не бывает и угодить гостю — это значит угодить Самому Господу: ведь именно Он устраивает так, чтобы прибывшие посетители не только не стесняли духовное развитие монаха, а, наоборот, способствовали ему.

Естественно, что к повседневности следует относить не только пребывание отшельника на одном месте, но и его перемещения в пространстве — тем более что в последнее время признано, что мир отцов пустыни был более «мобильным», чем это ранее представлялось исследователям. Отец Люсьен постарался по возможности подробно осветить вопрос того, как, куда и почему путешествовали отцы–пустынники. В этой же главе своей работы отец Люсьен касается другой интересной и мало еще разработанной темы — появление в монашеской литературе «праведника в миру». Эта фигура — своеобразное зеркало, в которое время от времени должен смотреться монах, чтобы не впасть в гордость, нарциссизм или чванство. Уже очень, увы, хорошо известно, что бывает, когда это «зеркало» стремятся убрать… Интересно еще и то, что отец Люсьен затронул не только «материальный», но и духовный аспект путешествия. Оставаясь на месте, монах постоянно пребывает на пути к Богу, и наоборот, куда бы монах ни шел, он все равно пребывает в келье. Как это часто бывает, в этих словах только видимое противоречие — на самом деле они по–разному выражают основную суть монашеского подвига: нужно только научиться понимать за внешними на первый взгляд вещами важные духовные категории.

Отец Люсьен хорошо понимает, что отшельничество в его «классическом» виде, предполагающем полное уединение, являлось только идеалом, который воплощался редко и был доступен лишь немногим. Ведь чтобы передавать друг другу опыт духовной жизни подвижники вынуждены были общаться и, как показывает внимательное чтение апофтегм, делали они это весьма охотно. По всей видимости, жизнь в основных монашеских центрах Нижнего Египта — Нитрии, Келлиях и Скиту — была подчинена недельному ритму. Всю неделю монахи пребывали порознь, а на выходные приходили на совместное богослужение и трапезу. Конечно, могли быть и варианты: часто монах подвизался не один, а вместе со старцем или даже в небольшой монашеской общине, но речь ведь идет о совместных выходных собраниях всей «конгрегации». И здесь, как не раз подчеркивает отец Люсьен на страницах своей книги, монахи могли оставаться простыми людьми со своими вполне понятными человеческими слабостями: «Во время духовной проповеди аввы монахи могли дремать или даже спать… Однако стоило старцу начать рассказывать слегка фривольную историю, братия тут же просыпалась и начинала внимательно слушать».

Отец Люсьен вполне ясно показывает важную роль старцев в организационном упорядочивании монашеской жизни на самом раннем ее этапе: вокруг старцев образуются малые общины их учеников, и некоторые из них перерастают затем в более крупные монашеские объединения. Так, например, очень возможно, что четыре известных монастыря Скита выросли из общин, изначально объединившихся вокруг известных старцев. По сути, такой процесс имел место по всему Египту, однако объединения Нижнего Египта и киновии Верхнего Египта существенно разнились по своим организационным принципам. Монахи–киновиты собирались вокруг подвижника, который основывал общину (как, например, в случае с Пахомием Великим) и воспитывал у них уважение к авторитету настоятеля. После кончины настоятеля его место занимал другой игумен, назначенный основателем общины или избранный монахами. Но в среде отшельников и полуотшельников формальная иерархия отсутствовала, существовал только духовный и моральный авторитет старцев. Однако насколько сильно было неформальное влияние старцев, если сравнивать его с формальной властью настоятеля в киновиях — вопрос не такой простой. Возможно, оно было куда более действенным, чем это может показаться на первый взгляд. Так, например, подвижник Валент, рискнувший утверждать, что не нуждается в причастии, поскольку видел Христа, был по распоряжению старцев закован в цепи и провел таким образом целый год (Лавсаик, гл. 25). Но в любом случае сейчас, когда довольно много внимания уделяется «альтернативным» монашеским объединениям, таким, например, как sarabaitae и remnuoth[1582], а существование монашества в Египте как единой духовной традиции поставлено под вопрос, не худо бы еще раз напомнить о той организационной и объединяющей роли, которую сыграли в монашеской истории первые поколения египетских отцов пустыни.