Читать онлайн «Тупик либерализма. Как начинаются войны». Страница 79

Не меньшее значение, чем стагфляция, в принятии решения о переходе к монетарной политике сыграл и тот факт, что к 1980-м годам Америка успела оправиться от шока вызванного Великой депрессией[171]. Уже президент «Дж. Форд начал кампанию ликвидации уродливых форм государственного регулирования. В своем выступлении в Чикаго в августе 1975 г. он пообещал предпринимателям «освободить американских бизнесменов от оков» и «отучить федеральное правительство, насколько это будет в моих силах, влезать в ваш бизнес, в вашу жизнь, ваши кошельки»{1313}. Политика дерегулирования, ставшая неотъемлемой частью процесса глобализации, наберет силу в период неолиберальной контрреволюции, начавшейся с приходом в Белый дом президента Р. Рейгана в 1981 г.

Следуя монетарной теории во время краха 1987 г., ФРС срочно закачала в экономику денежные средства{1314}. Снижение процентных ставок привело к быстрому восстановлению экономики. При этом роста инфляции, которого так опасалась ФРС в конце 1920-х гг., на этот раз не было. Как вспоминал А. Гринспен «большая часть наших инициатив, призванных противостоять растущему инфляционному давлению, не требовала жестких мер. Достаточно было слегка «нажать на тормоз», чтобы долгосрочные ставки пошли на убыль… Доходность 10-летних казначейских облигаций… падала на протяжении 16 лет независимо от политики ФРС»{1315}.

Почему же не было инфляции?

«Инфляция не представляла проблемы, — отвечал А. Гринспен, — поскольку глобализация оказывала на страну дефляционное воздействие»{1317}. По мнению бывшего главы ФРС, ключевую роль в этом сыграл крах Советского Союза: «экономическая значимость развала Советского Союза грандиозна…»{1318}. В результате из постсоветских и развивающихся стран «более миллиарда низкооплачиваемых, зачастую хорошо обученных работников потянулись на мировой конкурентный рынок»[172],{1319}. «Такая миграция рабочей силы на рынке снизила мировой уровень заработной платы, инфляцию, инфляционные ожидания и процентные ставки и тем самым способствовала экономическому росту в глобальном масштабе»{1320}. Крах Советского Союза позволил США печатать доллары почти без ограничения, тем самым создав небывалый в истории финансовый рычаг[173].

С идеологической точки зрения, поражение СССР в холодной войне создало ту самую необходимую для финансового рычага «точку опоры», которая позволила использовать всю его невероятную силу. Этой «точкой опоры» стало укрепление права собственности в постсоциалистических и развивающихся странах после краха советской идеологии. «Укрепление права собственности позволило иностранным инвесторам использовать дешевую местную рабочую силу, — отмечал А. Гринспен, — что привело к ускорению роста экспортно-ориентированных отраслей»[174].{1321} С другой стороны, укрепление права частной собственности в мировом масштабе вызвало процесс «глобализации рынков капитала, который привел к снижению стоимости финансирования и, как следствие, к увеличению мирового объема реального капитала — ключевого фактора роста производительности»{1322}.

Движущей силой, приложенной к этому финансовому рычагу, явился спрос (в широком смысле), который финансовый рычаг усиливал многократно. Вся идея сочетания движущей силы и финансового рычага выражена в одной фразе А. Гринспена: «Нельзя мешать обществу удовлетворять текущие потребности, надев на него финансовую смирительную рубашку»{1323}. Наоборот, для роста экономики необходимо увеличивать возможности общества по удовлетворению этих потребностей, т.е. увеличивать потребление — СПРОС — движущую силу развития. И Америка стала страной потребления. В начале 2000-х гг. ее население составляло 5% населения мира, но она потребляла 25% всех ресурсов планеты. К 2002 г. американцы закупали 60% мирового экспорта. На американский импорт пришлось 60% прироста мировой торговли за предыдущие пять лет{1324}. Рост американского спроса стал одной из главных движущих сил мирового экономического развития в конце XX — начале XXI в.

Что ждало Америку и мир в противном случае? Согласно расчетам Дж. Мейкина, если бы американцы не расходовали, а сберегали лишь треть от реального уровня 1990-х, т.е. 5%, ежегодные расходы снизились бы на 350 млрд. долл. Соответственно ВВП сократился бы на 3,5%, что надежно гарантировало бы экономический спад на многие годы вперед. К подобным выводам пришел и Д. Рихебэхер; по его мнению, если восстановить сбережения на уровне лишь половины того, что было после войны, Америка получила бы самую глубокую и сильную рецессию за весь послевоенный период{1325}. В такой же рецессии оказался бы и весь мир.

Успеху монетарной политики ФРС способствовали достижения неолиберальной революции президента Р. Рейгана, получившей собственное название — «рейганомики»[175]. Свои взгляды президент Рейган выразил уже в своей первой инаугурационной речи: «Во время кризиса правительство не решение, правительство — это и есть проблема». «Рейганомика» последовательно шла к отказу от постулатов кейнсианства и рузвельтивизма, в сторону идей «чикагской школы». «Рейганомика», за счет снижения налогов, прежде всего для наиболее обеспеченных слоев общества, зарплат и социальных расходов для всех остальных, а также рекордного для мирного времени увеличения военных расходов (на 40% с 1981 по 1985 г.) и государственного долга (на 188% с 1980 по 1988 г.) стимулировала рост, как спроса, так и финансового рычага, а за счет все большего дерегулирования экономики повышала уровень конкуренции и частной инициативы. В дальнейшем эта политика будет в значительной мере углублена и расширена при президенте Дж. Буше{1326}.

Не меньший, если не больший вклад в успех монетарных реформ внесла «компьютерная революция» 1990-х гг., по масштабу и значению сопоставимая только с английской «промышленной революцией», открывшая новый виток развития человеческой цивилизации. Экономический бум способствовал «компьютерной революции», а она, в свою очередь, способствовала буму. Благодаря «компьютерной революции» федеральный бюджет США впервые за многие десятилетия стал профицитным (1998–2001 гг.). Бум технологических компаний вновь возбудил дух спекулятивной лихорадки на фондовом рынке. За время компьютерной революции число американских семей, разместивших свои сбережения в акциях, выросло с 27,8% в 1989 г. до 53,9% в 1998 г. Что почти в 10 раз больше чем накануне краха 1929 г., тогда в игре на рынке акций участвовало всего лишь около 5% американских семей.

Эпоха процветания, по мнению Р. Шиллера, автора книги «Иррациональная эйфория», произвела коренные изменения в психологии американцев: «В 1990-е г. случилось то, что люди действительно поверили в наступление новой эпохи и охотно шли на такой риск, которого никогда не допустил бы ни один разумный человек… люди не считали, что нужно делать сбережения на будущее. Они тратили все до гроша, потому, что решили, что будущее гарантировано»{1327}.

Однако неожиданно будущее оказалось под угрозой: бум роста высокотехнологичных компаний, поощряемый расширением денежной базы, привел к надуванию фондового пузыря на рынке доткомов. Пузырь лопнул в начале 2000 г., с марта 2000 г. по октябрь 2002 г. стоимость акций высокотехнологичных компаний упала на 78%[176]. Бюджет снова стал дефицитным, а Америка снова начала было погружение в депрессию.

Но внезапно в Америке начался новый бум, на этот раз на рынке недвижимости, ставший новым двигателем американского роста. Как отмечал Р. Самюэлсон в 2002 г.: «Бум на рынке жилья спас экономику…[177] Наигравшись на рынке акций, американцы устроили оргию на рынке недвижимости. Мы поднимали цены, пускали дома под снос и подсчитывали барыши»{1328}. Игра затягивала в свои сети не только простых американцев и финансовые компании, но и таких промышленных гигантов, как General Motors, 70% прибыли которой в 2004 г. дала не продажа автомобилей, а выдача ипотечных кредитов{1329}.

Для того чтобы подстраховаться от возможных финансовых рисков был использован институт деривативов — производных финансовых инструментов. А. Гринспен по поводу одного из наиболее рискованных видов деривативов — дефолтных свопов[178], замечал: «Рыночный инструмент, позволяющий кредиторам с высокой долей заемных средств передавать риск третьей стороне, может иметь критическое значение для экономической стабильности, особенно в глобализированной среде. Дефолтные свопы, появившиеся в ответ на такую потребность, мгновенно завоевали рынок»[179].{1330}

Некоторое беспокойство вызывало только нарастание долговой нагрузки. Однако, полагал Гринспен, при оценке этого «фундаментального факта современной жизни», следует читывать, что «в условиях рыночной экономики повышение долгового бремени неразрывно связано с прогрессом. Долг почти всегда возрастает по отношению к доходу по мере углубления разделения труда и специализации, повышения производительности и, соответственно, роста размера активов и обязательств, выраженного в виде процента от дохода. Иными словами, сам по себе рост отношения долга домохозяйств к их доходу или совокупного нефинансового долга к ВВП не является индикатором экономических проблем»{1331}.