Читать онлайн «Люди и кирпичи. 10 архитектурных сооружений, которые изменили мир». Страница 59

Помимо эстетической пресности (заказчики предпочитали дешевые проекты от застройщика) проблема частной финансовой инициативы заключается в том, что, даже избавив правительство от необходимости принимать непопулярные решения, экономию она дает сомнительную. Сделки, совершаемые от лица частных финансовых объединений, оказываются неоправданно дорогими, и в результате британцы платят за строительство и оснащение больниц куда больше, чем получилось бы в результате повышения налогов. Многие критики программы видели это с самого начала, однако последствия проявились только сейчас: процент с займов, идущих на постройку новых больниц, настолько высок, что для компенсации закрываются другие государственные учреждения, включая травмпункты и отделения скорой помощи. Напрашивается циничное предположение, что этого неолибералы и добивались: опустошить Государственную систему здравоохранения (ГСЗ), чтобы потом электорат встретил маркетизацию с распростертыми объятиями. Лицемерная одержимость сокращением прямых расходов, распространившаяся в британских чиновничьих кругах, имела катастрофические последствия и для архитектурного бизнеса. Хороший дизайн стал считаться дорогостоящим излишеством, поэтому заказчики предпочитают заключать контракты на строительство «по индивидуальному проекту», откуда архитекторы вытесняются застройщиком и его штатной дизайнерской командой. Итог – банальные, обходящиеся втридорога здания и кризис профессии архитектора.

В числе потенциальных жертв ослабления ГСЗ оказался и Финсберийский центр. Несмотря на включение в реестр государственных памятников, он уже который год страдает от недостатка финансирования, а местный фонд ГСЗ всеми силами старается снять его с баланса (и тогда, вероятно, его тоже перестроят под элитное жилье). Автор здания Бертольд Лубеткин вряд ли счел бы такой исход неожиданностью, поскольку сам быстро разочаровался в государственных социальных программах. Во время войны он удалился на ферму в Глостершире, где ухаживал за бегемотами и шимпанзе, эвакуированными из Лондонского зоопарка. Последующее возвращение в архитектуру должно было стать для него праздником: в правительстве теперь сидели лейбористы, что сулило широкие перспективы для строительства. Tecton получил заказ в рамках завершения программы благоустройства Финсбери, а кроме того, мастерская спроектировала ряд передовых жилищных комплексов в разных районах Лондона. Один из них (изначально он должен был называться Ленин-Корт, но политическое давление вынудило изменить название на Бевин-Корт) удивляет одной из самых необычных лестниц в мире – очередной социальный конденсатор в стиле космической эпохи для лондонского рабочего класса. Однако послевоенный социализм не оправдал надежд Лубеткина. Стесненным в средствах чиновникам было не до архитектурных утопий, и, когда после долгих совещаний разработанный Лубеткиным план строительства города Питерли отклонили, архитектор обиженно отказался от дальнейшего участия в программе. «Нет предела совершенству для обычного человека», – заявлял он когда-то, однако в 1970-х о своих финсберийских проектах он отзывался уже с горечью: «Эти здания принадлежат тому миру, который мы так и не увидели»{192}.

Лестница в спроектированном Tecton Бевин-Корте (1955). Жилой комплекс, который изначально предполагалось назвать Ленин-Корт, находится на месте лондонского дома известного революционера

Выше в этой главе я уже отмечал, что взаимосвязь здоровья и архитектуры отражают не только собственно медицинские учреждения вроде больниц и клиник, но и повседневное пространство нашего обитания. Проблемами оздоровления бытовой среды занимались самые разные люди – это и Джозеф Базалджетт, и врачи, проводившие Пекемский эксперимент, и бесчисленные архитекторы-модернисты, пропагандирующие четкие линии и море солнечного света. Эта борьба продолжается в Западной Европе и Америке и сегодня, но в совершенно другой форме. Во-первых, произошел отход от принципов модернизма – зачастую по политическим причинам, как в эволюции больничного дизайна после 1970-х. Модернистские офисные здания, заполонившие наши города, теперь ассоциируются с чем угодно, кроме здоровья, поскольку технологии, призванные обеспечить жизнеспособность больших помещений открытой планировки, – современные материалы и системы кондиционирования – обвиняются в прямо противоположном воздействии – отравлении вредными веществами и циркуляции несвежего воздуха. И хотя синдром «вредного здания» в медицинских кругах признан массовой истерией, возвращением к миазматической теории и, возможно, немым протестом против постфордистской практики трудовых отношений, передача легионеллеза по кондиционированным воздуховодам отелей и круизных судов остается непреложным печальным фактом. В то же время стоило избавиться от смертельно опасных инфекций, как повсеместное распространение лифтов и эскалаторов привело к тому, что горожан начала массово косить гиподинамия. Теперь задуманная Лубеткиным в качестве социального конденсатора необыкновенная лестница в Бевин-Корте простаивает без дела.

Борясь с этими тенденциями, урбанисты (в том числе и градостроительный департамент Нью-Йорка) взяли на вооружение модную теорию «подталкивания» (предполагающую, что человека можно ненавязчиво подвести к заботе о собственном здоровье) – строя, например, более заметные лестницы или превращая ступени в клавиши пианино, издающие отдельные ноты, когда на них наступаешь. Перед нами осовремененная версия Пекемского эксперимента с его «невмешательством», только в основе лежит не евгеника, а идеологически ангажированная неприязнь к социальным программам и государственному регулированию, куда менее продуктивная, чем то и другое. С другой стороны, в развивающихся странах элементарная антисанитария по-прежнему уносит массу жизней: треть населения мира живет без уборных, и все еще свирепствуют болезни, провоцируемые перенаселенностью (в частности, туберкулез: в настоящее время он занимает второе место после СПИДа по количеству вызываемых им смертей – в 2011 году от него погибло 1,4 млн человек{193}). Изречение Ганди, гласящее, что «санитария важнее независимости», обретает сегодня новую остроту: современные экономические гиганты – Индия, Китай и Бразилия предстают задымленными колоссами на глиняных ногах (если не хуже). Способна ли в данном случае помочь архитектура – тема нашей последней главы.

John Allan, Berthold Lubetkin: Architecture and the Tradition of Progress (London, 2013).

Крутобокий пешеходный мост Оскара Нимейера ведет в Росинью, крупнейшую из фавел Рио

Наш экскурс в мир камней и судеб завершается у моста в форме ягодиц (разве мог я упустить эту хулиганскую возможность?). Проделав путь от воображаемой деревянной хижины до бетонной задницы, мы, как ни странно, возвращаемся туда, откуда начали, поскольку пешеходный мост, перекинутый через оживленную автомобильную трассу, ведет в Росинью, крупнейшую фавелу Рио – огромное скопление «шалашей», многие из которых на самом деле не так уж первобытны, учитывая наличие водопровода, электричества и плазменных телевизоров. Если верить слухам, Оскар Нимейер, самый знаменитый из бразильских архитекторов и последний из великих модернистов, специально задумывал этот мост как филейную часть женского тела в бикини. И хотя лучшего символа для этого жаркого города не придумаешь, сам Нимейер утверждал, что «стринги» на подвесном мосту цитируют его предыдущий проект – арку, венчающую аллею городского самбадрома во время карнавальных шествий. Однако, учитывая собственные высказывания архитектора, не исключено, что им и впрямь владели мысли о ягодицах. «Прямые углы меня не привлекают. Никаких рукотворных прямых, жестких, негнущихся линий, – писал он в своей автобиографии «Изгибы времени» (Curves of Time). – Меня манят свободные, чувственные изгибы. Те, что дарят нам горы, морская волна, формы любимой женщины»{195}.

Отвлечемся пока от палеозойских сексуальных предпочтений. Мост явился знаком солидарности и подарком для обитателей фавелы, облепившей подножие расположенной за ним горы. Нимейер (который, кроме прочего, проектировал общественные здания в столице страны – Бразилиа, ярчайшем образце модернистского градостроительства) до последних дней своей 104-летней жизни оставался коммунистом. В 2006 году он писал: «Когда-нибудь мир станет более справедливым и вознесет жизнь на более высокую ступень, не сковывая себя правительствами и правящими классами»{196}. Когда-нибудь, может быть. Но пока 20 % кариока, как называют жителей Рио, обитают в трущобах – фавелах, а в престижных пляжных районах Ипанемы и Леблона от цен глаза лезут на лоб даже у лондонцев. Растущее социальное расслоение – проблема не только бразильская, хотя здесь социальная пропасть и достигает головокружительной глубины: в трущобах в настоящее время живет почти миллиард мирового населения. Разновидностей трущоб немало, будь то окраинный самострой, как в Росинье, или старинные анклавы вроде каирского Города мертвых – мамлюкского кладбища, усыпальницы которого сейчас населяет свыше полумиллиона человек.