Читать онлайн «Люди и кирпичи. 10 архитектурных сооружений, которые изменили мир». Страница 58

При всей своей ошибочности в отношении возбудителей болезни теория миазмов и ее воплощение в архитектуре все же сумели сократить смертность пациентов за счет рассредоточения больных и улучшения санитарных условий. Окончательным ее триумфом явилось создание в Лондоне центральной канализационной системы по проекту Джозефа Базалджетта. Однако в конце концов стало очевидно, что одного искоренения источников миазмов недостаточно – тем более что в это же самое время Пастер и Кох открыли подлинные механизмы возникновения инфекций, и бактериальная теория восторжествовала над миазматической. Вместе с последней отмерло и деление на корпуса, однако некоторые ассоциировавшиеся с такой планировкой концепции оказались неискоренимы. В частности, ценность солнечного света и свежего воздуха превозносилась вплоть до XX века и далее, о чем свидетельствует прозрачность и планировка Финсберийского лечебно-оздоровительного центра. Построенный после подтверждения бактериальной теории, но до распространения антибиотиков, он функционировал во время своеобразного 70-летнего междуцарствия, когда еще бытовала вера в волшебную антибактериальную силу солнечного света. Кроме прочих помещений в нем имелся солярий, где жители трущоб могли понежиться под искусственным солнцем – распространенная в те времена процедура.

Монументальная, дорогостоящая архитектура, как правило, не успевает угнаться за развитием общества и технологий, а кроме того, новые лечебные учреждения имели тенденцию размещаться в зданиях прошлой эпохи. Учрежденной в Британии после Второй мировой войны Национальной службе здравоохранения досталось в наследство немало больниц XVIII–XIX веков, обветшавших и по меркам современной медицины плохо оснащенных. Неодновременность одновременного, как обозначил это явление немецкий философ Эрнст Блох, способна рождать удивительную гармонию: преобладающие в больницах найтингейловские палаты как нельзя лучше отвечали послевоенной концепции государственного надзора и сплоченности. Этот общинный дух в медицине был не только отголоском войны, но и побочным продуктом развития науки. Растущие сложность и стоимость медицинского оборудования означали, что даже богатые уже не могут успешно лечиться дома или в частных клиниках, поэтому больницы превращались в более полноценный микрокосм общества, пусть и разделенный на общие и персональные (для самых зажиточных) палаты. Опыт пребывания в больнице активно эксплуатировали создатели серии фильмов «Так держать!» (Carry On), препарирующих послевоенное британское сознание. Во втором и самом популярном из этих фильмов «Так держать, медсестра!» 1959 года появились непременные персонажи любой медицинской комедии – суровая палатная сестра с орлиным взором и военной выправкой и мягкая аппетитная медсестричка. Вдвоем они действуют как «хороший» и «плохой» полицейские, вовлекая пациента (непременно мужчину) в микрокосм больничного государства благоденствия, где правительство твердой рукой наставляет его на путь истинный. Все комические ситуации в этих фильмах построены на попытках маленького человека ускользнуть из-под государственного надзора и на перемешивании представителей разных классов в обстановке, исключающей даже минимальное личное пространство. Однако в конечном итоге все так или иначе притираются друг к другу под бдительным и суровым оком палатной сестры, и социальная демократия торжествует.

В 1962 году устаревшие корпуса и найтингейловские палаты наконец начали уходить в прошлое: министр здравоохранения Энох Пауэлл подписал масштабную программу строительства государственных больниц. Самый распространенный тип планировки, заимствованный у деловой архитектуры и прозванный «спичечным коробком на оладье», представлял собой высотную башню на широком малоэтажном основании. Это архитектурное решение стало популярно в результате роста цен на землю, из-за которого резко подорожало строительство многокорпусных зданий; развития медицины, опровергшей необходимость сквозной вентиляции (теперь, наоборот, считалось, что она способствует распространению микробов); развития строительных технологий, позволяющих оборудовать здания лифтами, а также и кондиционерами, которые обеспечивают вентиляцию помещений большой площади без участия окон; и прогресса в хирургическом лечении и уходе за больными, что отменило продолжительный постельный режим. Теперь пациентов лечили и выписывали в минимальные сроки, поэтому палаты становились меньше во избежание распространения инфекции, а главные роли отводились техническим помещениям – рентгеновским кабинетам, операционным, процедурным и т. д. В больнице типа «спичечный коробок на оладье» все эти службы, как правило, находились в нижнем корпусе – «оладье», где их можно было распределять и перетасовывать по мере необходимости, а палаты, как более статичные, помещались в многоэтажной башне. Башни эти несли заодно и идеологическую нагрузку – особенно в европейских городах, – утверждая своими монументальными формами современность, власть и присутствие социально ориентированного государства в пику башням капитала.

Такая власть не могла остаться незыблемой, и в сотрясаемых финансовыми кризисами 1970-х начался постепенный процесс деинституционализации – перевода пациентов психиатрии на амбулаторное лечение. Оформленное как гуманитарная реформа под эвфемистическим лозунгом «заботы об обществе» закрытие психиатрических клиник (которому способствовало изобретение нейролептиков вроде хлорпромазина, дешево и сердито запирающего пациента в собственной голове, а не в больничной палате) и домов престарелых было в первую очередь идеологизированной попыткой неолиберального правительства сократить государственное вмешательство. В отсутствие финансирования расширение больничных комплексов сводилось к добавлению малоэтажных модульных пристроек, парадоксальным образом возвращавшему больницы к отжившему свое типу планировки. В то же время больничные палаты начали заполнять жертвы деинституционализации. Как-то раз мне довелось провести месяц в крупной лондонской больнице. Палату за неимением нормальных домов престарелых наводнили пожилые, однако были и более колоритные персонажи: помешанный гибралтарец, который был убежден, что в окно залетают ведьмы, желающие его похитить, а еще постоянно норовил зажечь сигарету под одеялом; наркоман, которого старушки окружили неусыпной материнской заботой; и наконец, мужчина, однажды изрыгнувший фонтан рвоты с кровью, которая забрызгала мою газету (я читал ее на соседней кровати).

Испытывающие хроническую нехватку финансирования, переполненные больницы вызывают немалую головную боль у неолиберальных правительств, чьи граждане желают видеть отлаженную систему здравоохранения, но стараниями заинтересованных кругов в парламенте и прессы убеждены, что необходимое для этого повышение налогов в их интересы не входит. Поэтому консервативное правительство Джона Мейджора охотно ухватилось за идеологически приемлемый способ финансирования государственных услуг, впервые предложенный в Австралии, – частную финансовую инициативу. Разросшиеся при неолейбористах частные финансовые объединения вливали в медицинскую отрасль заемный капитал, обеспечивая строительство крупных новых больниц – таких, например, как рассчитанная на 987 мест Норфолкско-Норвичская, открывшаяся в 2001 году, – без повышения налогов. Норфолкско-Норвичская больница, как и большинство проектов частной финансовой инициативы, была построена за городом: это дешевле, чем в городской черте, и позволяет свободно распределить по территории равномерно заполняемые корпуса, однако большинству горожан становится нелегко добираться до учреждения. Оуэн Хэзерли об этих «вечно строящихся на отшибе» больницах отзывался так: «Типичный проект частных финансовых объединений, которых неолейбористы наштамповали уже тысячу, – чуть-чуть кирпича, волнистая пластиковая крыша, зеленое стекло и несколько ярких цветовых пятен за счет коврового покрытия»{191}.

Помимо эстетической пресности (заказчики предпочитали дешевые проекты от застройщика) проблема частной финансовой инициативы заключается в том, что, даже избавив правительство от необходимости принимать непопулярные решения, экономию она дает сомнительную. Сделки, совершаемые от лица частных финансовых объединений, оказываются неоправданно дорогими, и в результате британцы платят за строительство и оснащение больниц куда больше, чем получилось бы в результате повышения налогов. Многие критики программы видели это с самого начала, однако последствия проявились только сейчас: процент с займов, идущих на постройку новых больниц, настолько высок, что для компенсации закрываются другие государственные учреждения, включая травмпункты и отделения скорой помощи. Напрашивается циничное предположение, что этого неолибералы и добивались: опустошить Государственную систему здравоохранения (ГСЗ), чтобы потом электорат встретил маркетизацию с распростертыми объятиями. Лицемерная одержимость сокращением прямых расходов, распространившаяся в британских чиновничьих кругах, имела катастрофические последствия и для архитектурного бизнеса. Хороший дизайн стал считаться дорогостоящим излишеством, поэтому заказчики предпочитают заключать контракты на строительство «по индивидуальному проекту», откуда архитекторы вытесняются застройщиком и его штатной дизайнерской командой. Итог – банальные, обходящиеся втридорога здания и кризис профессии архитектора.