Читать онлайн «Германия: самоликвидация». Страница 66

Эту роль молодые мужчины перенимают тем скорее, чем в большей степени оставляют желать лучшего их успехи в школе, а их знания, кстати, ещё хуже, чем у мусульманских девушек.

К школьной фрустрации добавляется также сексуальная фрустрация, и обе вносят свой вклад в накопление агрессии у молодых людей, которые живут в вольном обществе, повсеместно напичканном сексом и порнографией. Однако мусульманские девушки по религиозным соображениям до брака сексуально недоступны, и даже невинные досексуальные сближения чаще всего невозможны. А «лучшие» немецкие девушки не падки на тех, кого они воспринимают в системе образования как «лузеров». Ложные ролевые образцы, недостаточный успех в образовании и сексуальная фрустрация могут привести к повышенной готовности к насилию, которая проявляется во всей полноте главным образом в бандах юнцов — настоящей родине многих молодых мусульманских мигрантов. Там они находят признание, которого ищут, пусть и за ложные заслуги, а именно — за нарушение закона, грабежи и драки.

Фади Саад делал свою карьеру насильника, будучи членом уличной банды, пока сам не был избит и покалечен другой бандой. Это привело к его исправлению. Сегодня он — социальный работник в берлинском районе Нойкёльн{401}. По большей части Фади Саад возится с «дойраберами», родившимися в Германии арабскими беженцами. «Уютная плюшевая педагогика для этих сорвиголов не подходит», — говорит он. Двенадцатилетний подросток, прибегающий к насилию, должен наказываться незамедлительно. Недостаточно приговорить его к социальным работам лишь месяц спустя. «Он выйдет и побьёт первого же попавшегося». От болтовни на тему интеграции, считает Фади Саад, толку мало: «Интегрировать — значит, включить. Но во что? И кого я должен интегрировать? Я знаю и немцев, которые не говорят по-немецки. Что, их я тоже должен интегрировать?» Фади Саад рассказывает о своей первой поездке в Ливан, о том, что мальчишки там перед началом занятий должны показывать свои ногти и что никому даже в страшном сне не может привидеться идея приветствовать своих приятелей обращением «потаскухин сын»{402}.

В Берлине около 20 % всех насильственных преступлений совершается лишь тысячей турецких и арабских преступных подростков, группой, составляющей 0,3 промилле всего населения Берлина. Но в отчёте Федерального правительства об интеграции этот криминалитет изображён как нечто относительное. Там говорится: «По меньшей мере, для группы молодых людей криминологи исходят из того, что при сравнении групп с равными семейными, школьными и социальными общими условиями, равно как и с такими же ценностными ориентирами, более высокое уличение ненемцев в конечном счёте уже не регистрируется»{403}. В этой ахинее явно путают эмпирическую науку с политической теологией. Кому, собственно, на пользу то, что замалчиваются очевидные факты, ведь этим замалчиванием не обманешь и самого подростка, если он достаточно разумен. Тут ни истины, ни ясного анализа, ни интеграции. Авторам следовало бы один раз проехаться в центр района Веддинг, сопровождая патрульный выезд комиссара полиции Флориана Сёддинга. Там живут 82 тыс. человек, половина с турецкой или арабской миграционной историей. Насилие, в том числе 104 нападения на полицейских в год, исходит почти исключительно из группы мигрантов{404}.

Авторы отчёта по интеграции могли бы также побеседовать с Кирстен Хайзиг, судьёй в Нойкёльне, которая видит взаимосвязь между вопросами насилия и существованием параллельных обществ. О своей «клиентуре» она говорит следующее:

«В зале суда у меня сидят преимущественно арабские преступники. Они и их семьи пытаются уйти от нашего правосудия, разбирая инциденты внутри этой этнической группы. Есть в мигрантских кварталах особенное скопление проблем, которыми и питается криминалитет».

На вопрос, этническая ли это проблема или социальная, Кирстен Хайзиг ответила:

«Тут многое сходится вместе: с одной стороны, высокая безработица, отчуждённость в школе и общая запущенность. Сюда добавляются культурные факторы: у некоторых турок и арабов особенно проявляется мания мужественности. Понятия о чести и уважении настолько эмоционально наполнены, что дело быстро доходит до насилия. Побои в воспитании, к сожалению, обычная практика. Если отец не пользуется уважением по той причине, что он безработный, он добивается этого уважения побоями. Закрытые общества развиваются по собственным правилам. В этом я вижу большую опасность».

Кирстен Хайзиг выделила среди турецких и арабских мигрантов в параллельном обществе Нойкёльна также сильно выраженную враждебность по отношению к немцам и привела примеры: «Один двенадцатилетний подросток обозвал свою одноклассницу лахудрой, потому что она не носит головной платок. Другой обвиняемый заявил полицейскому чиновнику: “Ты — дерьмо у меня под ногами, мне насрать на Германию”. Подростки заявили немецким женщинам: “Вас, немцев, надо газом травить”. Если так ведут себя по отношению к иностранцам немцы, мы называем это расизмом»{405}.

Видимый знак отличия для мусульманских параллельных обществ — головной платок. Его нарастающее распространение свидетельствует о росте параллельных обществ. Даже Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии признаётся, что головной платок мусульманки носят под давлением семей или ровесников. Объявление головного платка вне закона в общественных местах, включая школы, одобряют 78 % населения во Франции, 54 % в Германии и 29 % в Англии{406}. Каково же должно быть давление на мусульманских девочек, если даже немецких школьниц в государственной школе дразнят за то, что они не носят платок.

Мусульманские семьи, которые разделяют западноевропейские ценности и серьёзно относятся к свободомыслию, не заставляют своих дочерей носить платки и не побуждают остальных членов как-либо визуально отличаться от общественного большинства. Ношение головного платка никогда не выражает одну только религиозность — хорошей мусульманкой можно быть, в конце концов, и без головного платка, — а выражает также стремление оптически отграничиться от «неверных». Головной платок означает одновременно, что женщина признаёт свою подчинённость мужчине, то есть она отвергает эмансипацию женщин по западноевропейскому образцу.

Берлинский район Нойкёльн насчитывает 305 тыс. жителей. Согласно официальным цифрам 120 тыс. имеют мигрантское происхождение, из них 60 тыс. иностранцы по паспорту. Сюда надо добавить 20–30 тыс. нелегалов (во всём Берлине их 150–200 тыс.). Иногда в двух комнатах ютятся 20–30 человек. Почти половина жителей Нойкёльна имеет миграционную историю. В Северном Нойкёльне их даже 55 %, а в местных школах — 80—100 %. На пособие Hartz IV живёт 30 % населения младше 65 лет, в Северном Нойкёльне их 45 %, а среди 25-летних даже 60 %.

Нойкёльн слывёт самым большим турецким городом Германии. В нашей стране много таких Нойкёльнов. Город Ален в Вестфалии, например, имеет добрых 56 тыс. жителей, но за железнодорожными путями размещается компактный мусульманский городок на 15 тыс. жителей. Сегодня в Германии есть сотни посёлков и целые городские кварталы, в которых турецкие и арабские мигранты образуют большинство или крепкое меньшинство. Во всех этих посёлках одни и те же проблемы. Они растут намного быстрее, чем города, в которых они расположены (те порой даже сокращаются), и точно так же численность мигрантов растёт быстрее, чем немецкое население. Если по такому кварталу идёт немец, то он кажется чужаком в собственной стране.

Нойкёльн стоит рассмотреть поближе, потому что эта часть города может служить примером-предостережением. В Северном Нойкёльне живут 2/3 или даже 3/ всех питомцев Hartz IV. Хайнц Бушковский, бургомистр этого района Берлина, стал известен на всю страну тем, что обозначает проблемы — обладая глубоким опытом и располагая фактами — конкретно, но при этом всегда дифференцированно. В его партии, берлинской СДПГ, его долгое время недолюбливали за такую неприятную конкретику и за обыкновение доводить до абсурда общий интеграционный гул и ужимки добрых людей. Но проблемы разговорами не решить, и постепенно известность Бушковского ширилась. Возмущение моим интервью в Lettre International имело тот приятный для него побочный эффект, что его вдруг стали воспринимать как «умеренного» и «здравомыслящего». Я часто беседовал с Хайнцем Бушковским{407}. На этих беседах построено следующее мозаичное описание Нойкёльна.

Проблемное население в Нойкёльне составляют не рабочие-мигранты 1960—1970-х гг. и их потомки, а семьи, которые приехали сюда после 1980 г. в рамках воссоединения семей как мигранты бедности и как беженцы войн. На 80 % это арабы, остальные — турки. Арабы в Нойкёльне были первыми, кто разузнал, как обрести права на получение гражданства. Если хотя бы один ребёнок в семье «натурализован» здесь, тогда весь родовой клан защищён от выдворения. Особенно большие проблемы создают ливанцы и палестинцы. Многие курдские турки успешно выдавали себя за беженцев гражданской войны из Ливана. Турок надо дифференцировать по религиозным направлениям. Сунниты и шииты очень сильно отличаются от алевитов, которые не ходят на пятничную молитву, не постятся, а их жёны не носят головные платки. На взгляд суннитов и шиитов, они вообще не являются настоящими мусульманами. Алевиты — практически протестанты ислама.