Читать онлайн «Германия: самоликвидация». Страница 64

Уолтер Лакуа{376}, Пауль Шеффер{377} и Кристофер Колдуэлл{378} каждый на свой лад отражают вызов и угрозу, которые представляют мусульманская иммиграция и сильный рост этой части населения для стареющей и убывающей по численности Западной Европы. Первый — израильский еврей, выросший в Бреслау, второй голландец, а третий британец. Все трое происходят из многоязычных стран, таковы же они и сами. Все трое либералы. Так что не получится так просто задвинуть их вместе с их обеспокоенностью в национальный, народный, а то и вовсе в «исламофобский» угол, как это часто происходит.

Некла Келек{379}, Сейран Атес{380}, Гюнер Бальси{381} — выросшие в Германии авторы турецкого происхождения — и бежавшая в Голландию сомалийка Хирси Али{382} уже несколько лет указывают на коллективистский характер исламского общества и присущую ему низкую оценку и подавление женщин, которые часто вырождаются в насильственные действия. Немецко-турецкая актриса Сибель Кекилли (1980 г. рождения) говорит: «У меня такое чувство, что следующее за мной поколение станет ещё более националистическим. Родители этого поколения не обязаны были интегрироваться, привезённые из Турции супруги не обязаны были проходить курс обучения языку. Здесь ведь всегда лишь отворачивались да, посмеиваясь, терпели, если ребёнку не разрешали идти на урок физкультуры или если девочка вдруг больше не являлась в школу, потому что её выдали замуж»{383}. Этнограф Гервиг Бирг констатирует по этому поводу:

«Самые действенные факторы интеграции для иммигрантских обществ — система образования, мир труда и межчеловеческие отношения через браки или связи, подобные браку. Самые действенные факторы дезинтеграции — догматичные фундаменталистские религии, а также культуры, спаянные этническими, националистическими или родо-племенными связями мигрантов из развивающихся стран, в истории которых никогда не было периода Просвещения. Угрожающее Германии обрушение культуры из-за наплыва необразованных популяций является, в отличие от экономического спада, необратимым процессом для целых поколений»{384}.

Часть немцев, в том числе из элиты, так ещё и не осознали проблему. В их жизни, в домах или в мире работы мусульманские мигранты появляются разве что в качестве уборщиков или некой чужеродной кулисы, когда случается приехать в гости в берлинский район Кройцберг. Часть интеллектуальной и либеральной прессы, кажется, даже испытывает тайную радость оттого, что мусульманская иммиграция погребает под собой немецкое общество.

Журналистка Ингрид Клёпфер приводит жизнь привезённой из Турции невесты-мусульманки по имени Дилек в качестве доказательства отсутствия интеграционных усилий со стороны немецкого общества: ей 27 лет, десять лет провела в Германии, родила троих детей, за плечами пять лет учёбы в деревенской школе в Турции. Дилек знает лишь домашнее хозяйство, а немецкого языка практически не знает. Что же делало американское государство для интеграции приехавших немцев, евреев, ирландцев или итальянцев? Они интегрировались сами, поскольку у них не было другого выбора, если они не хотели погибнуть. Не существовало никакой социальной помощи для ввезённых невест. Недостаточная интеграция видна по поведению мусульманских иммигрантов. Этого Инге Клёпфер, либералка из числа добрых людей, не желает признавать, когда заявляет с агрессивным подтекстом: «Немецкий этнос в дальней перспективе во многих местах сократится до одного из крупных меньшинств. Тогда будет видно — прав ли окажется инвестиционный банкир Саррацин или нет»{385}.

В определённых кругах уже стало обычным делом — забрасывать упрёками в расизме даже эмпирически обоснованные ссылки на наличие разницы между этническими группами{386}. Это очень действенный метод — заткнуть рот человеку, думающему иначе, обложив проклятием неполиткорректности его обыкновение называть вещи своими именами. В Германии это срабатывает особенно эффективно по причине тяжёлого исторического наследия. Некла Келек констатирует:

«Сегодня среди востоковедов и иностранных уполномоченных, у зелёных и у представителей церквей есть много таких, кто из одного лишь страха прослыть нетолерантным или враждебным по отношению к иностранцам находит диковиннейшие аргументы, чтобы понять “своих” иностранцев и защитить их любой ценой. Они пропагандируют толерантное понимание, которое эквивалентно самоотречению. Права на свободу поставлены у них под сомнение в пользу понимания для другой культуры»{387}.

Различия в культурном формировании не являются чем-то оскорбительным. Надо просто видеть их, и нельзя их замалчивать. К этому как раз склонны немцы, и именно интеллектуалы среди них по сей день так и не заметили, насколько сильно они сами отличаются, к примеру, от итальянцев и насколько устойчиво продолжают действовать даже эти минимальные по сравнению с мусульманами различия. Немецкий публицист Дирк Шюмер пишет, что как раз величайшие поклонники Италии — такие, как Гёте, Буркхардт и Гессе, — благоразумно становились итальянцами лишь на короткое время. Сам он даже после 10 лет жизни в Венеции, несмотря на блестящее знание языка, так толком и не интегрировался{388}.

В Германии 47 % людей, имеющих итальянскую миграционную историю, признают, что чувствуют себя хорошо интегрированными, но таких людей с турецкой миграционной историей лишь 22 %. И наоборот, слабо интегрированными чувствуют себя 42 % последних, но лишь 22 % первых. Причина этого не может корениться в дискриминации: только 6 % турок указывают в сведениях о себе, что они подвергаются дискриминации, у итальянцев таких 3 %{389}.

Культурной интеграции препятствует в нарастающем масштабе технико-медийное развитие (спутниковое телевидение). Благодаря телевизионным программам из стран происхождения «родина» присутствует в повседневности иммигрантов гораздо ощутимее, и количественный аспект переходит в качественный. Из-за этого возникают напряжённые отношения, полюса которых — физическое пребывание в стране, принявшей их, и пребывание во власти страны происхождения»{390}.

К культурным различиям и связанным с ними ритуалам отграничения принадлежит и склонность к насилию, которая особенно отмечается в молодёжной среде с мусульманской миграционной историей. Молодые немцы, которые не нападают, а лишь защищаются, считаются слабаками. В Бонне, в обычно мирном районе Бад-Годесберг привлекли общественное внимание систематические нападения подростков-мигрантов на гимназистов. Местное футбольное спортивное общество жаловалось, что его модель интеграции торпедировалась сирийским клубом, который переманивал к себе молодых арабов, и там всё им сходило с рук. Когда один молодой марокканец, внешне неотличимый от немца, попал в лапы насильников и заговорил с ними по-арабски, те его даже не поняли{391}. Совершенно очевидно, что часть этой молодёжи за прошедшее время очутилась в языковом отношении в Нигде. Их интеграционные шансы это не повышает.

И ведь Бонн не исключение, в Дуйсбург-Марксло, в Эссен-Катернберге, в Мюнхен-Хазенбергле, в Берлин-Нойкёльне и во многих сотнях мест Германии, где наблюдается особенно большое скопление мусульманских мигрантов, всё идёт точно так же. Многие благоразумные турки и арабы видят проблемы культурной интеграции своих земляков{392}, а вот немецкие и мусульманские сторонники мусульманской иммиграции, кажется, вытесняют осознание этих проблем. Так, Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии предостерегает от «исламофобии» и критикует: «Мусульмане считают, что их принятие обществом все больше воспринимается как “ассимиляция”, предполагающая утрату ими своей мусульманской идентичности»{393}. Это неправильно. Достаточно того, чтобы мусульмане соблюдали наши законы, не угнетали своих женщин, отменили принуждение в отношении замужества, воспрепятствовали своим подросткам в насильственных действиях и сами зарабатывали себе на жизнь. Вот о чём идёт речь. Те, кто критикует эти требования как принуждение к ассимиляции, на самом деле имеют проблемы с интеграцией. Может, им следовало бы хоть раз подумать о том, почему во всей Европе существует предубеждение против мусульман — и с полным основанием:

• никакая другая религия в Европе не заявляет о себе столь требовательно;

• никакая другая иммиграция не связана так сильно, как мусульманская, с использованием социального государства и криминалитетом;

• никакая другая группа не подчёркивает публично своё отличие, особенно через женскую одежду;

• ни в какой другой религии нет такого лёгкого перехода через грань к насилию, диктатуре и терроризму.

Относительную безуспешность экономической и культурной интеграции мусульманских мигрантов, которая наблюдается по всей Европе, охотно объясняют «расслоением», поскольку эмигрирует главным образом отсталое деревенское население, а не культивированные горожане. А от гипотезы, что интеграции может препятствовать мусульманская культура как таковая, сторонники тезы «расслоения» отмахиваются как от «культуралистской». Однако во все времена было обычным явлением, что в путь на чужбину пускались не образованные и хорошо устроенные, а, скорее, нижние слои, в основном деревенские жители, а не горожане. И всегда те, кто эмигрировал, были самыми активными.