Читать онлайн «От Балаклавы к Инкерману». Страница 67

Символично было и то, что во время этой войны на базе 4-го полка была сформирована 13-я бригада…{978}

Пока французские африканские егеря «разбирались» с русской батареей, над полем сражения царила драма. Возвращение остатков Легкой бригады из боя 25 октября 1854 г. было зрелищем, скорее, жалким. Эпическим оно станет много позже.

Некоторые на грани жизни и смерти совершали поступки поистине трогательные. Майор Хелкет из 4-го полка, которого за заботу подчиненные прозвали «отцом полка», уже будучи смертельно раненным, раздал солдатам деньги — «…это для жен и вдов».{979}

Капитан Лоу из 4-го Легкого драгунского полка с трудом вышел к своим. Его лошадь буквально на издыхании, истекая кровью, хлеставшей из оторванной челюсти, вынесла его из боя.

Многим из солдат, потерявших своих лошадей, повезло поймать одну из оставшихся без всадников. К таким немногим счастливцам принадлежал Роберт Аштон из 17-го уланского. Лейтенант Смит оказался вообще единственным из 13-го полка, кто вернулся на своей лошади.{980}

Пауэлл был одним из первых вернувшихся, кто увидел командира бригады: «Возвращаясь из атаки, я увидел, как лорд Кардиган взмахнул своей саблей в правую сторону и слышал, как он сказал: «Мне так жаль Легкую бригаду, но это не была одна из моих безумных выходок!».

Когда бригада, вернее, ее жалкие остатки выходили из долины, Раглан, уже понявший, что случилось непоправимое, двинулся к Лукану. Вместе с командующим и его штабом двигался Канробер. Все хотели узнать о случившемся. Встреча Раглана и Лукана была переполнена злостью. Ее пересказывают по-разному, но конечный смысл остается неизменным. Раглан обвинил командира дивизии в потере бригады. Лукан, в свою очередь, на обвинения ответил тем, что его не поддержали обещанные конная артиллерия и пехота.{981} Вскоре, судя по тому, что часто звучало имя Нолана, стало ясно — виновный назначен.

С наступлением темноты Раглан, убедившись, что Липранди не собирается продолжать активные действия, дал приказ отвести на свои места Гвардейскую бригаду и батальоны 4-й дивизии, одновременно заняв оставленный к тому времени русскими редут №3.{982} К передовой линии выдвинули три свежих турецких батальона и начали строительство новых батарей.{983}

Лейтенант 20-го полка Шулдхем так описывает увиденное им поле битвы после атаки Легкой бригады: «Тела несчастных кавалеристов были разбросаны по всему полю, было видно, что многие из них ранены, другие галопом уходили к лагерю, составив группу из двух-трех человек. Одно бедное животное скакало легким галопом с перебитой ногой, раскачиваясь все больше и больше при каждом шаге. Другие, которым сломало обе ноги, пытались подняться и уйти, но вновь и вновь бессильно падали».

Наблюдавший за схваткой Гоуинг спустился в долину и пообщался с некоторыми из выживших:

«…Я отправился назад. Кавалерия все еще стояла в строю. От Легкой бригады осталась лишь жалкая горстка. Вот это храбрецы! Несмотря на потери, бесстрашия в них не убавилось. Какое-то время мы стояли на месте, и я имел невыразимое удовольствие пожать руки многим членам доблестного отряда. Вне сомнений, они выглядели победителями, когда подавали мне руку в знак дружбы!

«Вишневый»[43] сержант, хорошо меня знавший, тепло пожал мне руку, заметив: «Эх, старина фузилер, я же говорил неделю назад, что вскоре у нас будет о чем поговорить». «Но разве здесь не было ошибки?» — спросил я. «Теперь уж все равно — мы сделали свое дело. Когда-нибудь все выяснится».{984}

Английским кавалеристам не удалось сделать то, что получилось у русских драгун 24 июня 1854 г. при Кюрюк-дара В тот день Тверской драгунский полк «…с целью задержать наступление турок на наш правый фланг, был направлен на турецкую батарею из 12-ти орудий. Несмотря на сильный картечный огонь с фронта и фланга драгуны смяли турецкую пехоту, бросились на батарею, изрубили прислугу и увезли с собой четыре орудия».{985}

После сражения при Балаклаве британцы в очередной раз испили все «радости» никуда не годной системы организации медицинской службы. Далекие от войны государственные чиновники за 40 лет мира совершенно испортили, в принципе, неплохую структуру оказания помощи раненым и больным военнослужащим. Военно-медицинская служба в ее нормальном общепринятом виде отсутствовала, и даже спустя многие годы после Крымской войны, показавшей всю ущербность ее организации, так и не была достаточным образом реорганизована. В 1857 г. она переименовывается в Госпитальный корпус армии и только в 1898 г. отдельные компоненты военно-санитарных служб, наконец объединяются в Королевский армейский медицинский корпус.{986}

Основные руководящие посты в медицинской службе занимали дипломированные выпускники Оксфорда и Кембриджа, которые, имея определенные знания, не имели никакого военного и административного опыта и были плохими организаторами. Их полная военная и административная некомпетентность, которая была естественной, учитывая, что находясь в рядах армии, они продолжали оставаться гражданскими людьми, приводила к тому, что зачастую их мнение попросту игнорировалось военачальниками.

Поступивший в 1853 г. в Медицинскую службу армии (впоследствии перешедший в 34-й полк) 20-летний врач Эдвард Ренч был в ужасе от условий базового госпиталя в Балаклаве, с которыми ему пришлось познакомиться очень близко: «Я имел от 20 до 30 пациентов, раненных в Инкермане, столкнулся со случаями холеры, дизентерии и лихорадки. Не было никаких кроватей… отсутствовали надлежащие постельные принадлежности. Пациенты находились в их постоянной одежде на этаже, который был незащищен от дождя и ветра, дующего через открытые окна (разбитые и неисправленные)… Отхожие места были такие же грязные, как проселочная дорога».{987}

Домой он писал, что положение раненых в Балаклаве, которое считается хорошим для Крыма, «…хуже, чем у наихудших больных в любой больнице в Англии. Мы не имеем совсем опиума… и много других вещей, что, конечно, не облегчает лечение».

И в той же статье для «Британского медицинского журнала» он окончательно вынес приговор своей службе: «Мы были практически без медицины. То, что еще имелось после высадки в начале кампании, было истощено, а резервы ушли на дно после крушения «Принца». Таким образом, базовый госпиталь был лишен опиума, хинина, аммиака и других важных наркотических средств… Медицинская служба была, подобно любой другой в армии этого времени, совершенно не готовой для большой и длительной войны, затрудняясь бюрократической волокитой и отрицанием какой-либо самостоятельности в действиях… Крымская кампания преподавала урок, который никогда не забудется».{988}

И все-таки рядовые английские хирурги, многие из которых были вчерашними выпускниками учебных заведений, отличались упорством и желанием бороться за жизнь каждого, попавшего в их руки солдата или офицера. Конечно, после Балаклавского сражения, сравнительно с недавним Альминским, работы было немного. 25 и 26 октября через медицинские палатки прошло 36 офицеров и 329 солдат и сержантов.{989}

Поэтому врач 93-го полка доктор Мунро оставил больше воспоминаний как свидетель события, чем медик, через руки которого прошли десятки раненых.

К сожалению, мы ничего не можем сказать о турецких раненых, кроме того, что часть их была убита русскими, а часть избита английскими солдатскими тетками. Судя по всему, те, кому посчастливилось выжить, получили медицинскую помощь наравне с недавними противниками и перешли в следующую категорию нашего описания — пленных. Никаких проблем не было с русскими, большая часть которых прошла через медицинский пункт и, по воспоминаниям Генрици, большого потока пострадавших не было, помощь оказывалась оперативно.

Большая часть ранений была нанесена артиллерийскими снарядами. Особенно досталось от них русской и английской кавалерии, а также туркам. Остальные ранения были самыми разнообразными.

У англичан в Тяжелой бригаде ранения в основном были причинены холодным оружием, а также пистолетными пулями.{990} Хотя было несколько случаев ампутации конечностей (например, в 1-м драгунском полку), в других случаях у медиков не было большой работы. Но в Легкой бригаде картина была иной. Раненые шли потоком, состояние многих было тяжелым. В основном люди были искалечены артиллерией и значительно меньше — холодным и ручным огнестрельным оружием. Врач 17-го уланского полка сам вынес тяжело раненного командира капитана Морриса. Увидев, что офицера нет среди вышедших из боя, он отправился его искать и нашел почти у русской батареи. Несколько раз ему пришлось саблей отгонять казаков, пытавшихся взять его в плен. Позднее он стал первым медиком Крымской войны, награжденным Крестом Виктории.{991}