Читать онлайн «Сибирская Вандея. Судьба атамана Анненкова». Страница 71

Однако это признание было лицемерным, а дальнейшие действия китайцев коварными.

Поход был спланирован четырьмя эшелонами по Северной дороге. В феврале 1921 года отряд начал движение. После ухода двух эшелонов, тщательно досмотренных китайцами, был подготовлен третий, с которым должен был следовать Анненков.

Разрешив отряду двигаться дальше, китайцы пригласили Анненкова и его штаб, состоявший из 60 офицеров, на парадный чай. В палатке, где был накрыт стол, Анненков со своим штабом был арестован и отправлен в Урумчинскую тюрьму{210}.

На самом деле арест Анненкова был произведен не под Гучэном, а в Урумчах. А от Гучэна на прием к губернатору Анненков уезжал в сопровождении 80 своих бойцов, которые после его ареста разбрелись по Поднебесной и к освобождению атамана верными ему осталось лишь 13.

Каковы же причины столь крутых мер, примененных к Анненкову? Их несколько.

Китайским властям уже надоел беспредел, творимый белогвардейскими отрядами (и не только анненковскими) в районах их размещения.

Гучэнские события переполнили чашу терпения китайских властей, и дубань Синьцзянской провинции, несмотря на личные симпатии к Анненкову, вынужден был выполнить приказание центральных властей и принять к атаману крутые меры.

В устранении или в длительной изоляции Анненкова, как возможного конкурента, были заинтересованы и главари белой военной эмиграции, в частности, атаман Семенов, которому было что терять в случае, если японцы отвернутся от него и повернутся к Анненкову.

Наконец, местные китайские власти постоянно испытывали давление со стороны советских властей, которые взамен своей помощьи в ликвидации белого бандитизма на китайской территории требовали ареста Анненкова и передачи его СССР.

Анненков называет еще одну причину своего ареста: ходатайство богатых купцов из русской колонии во главе с бывшим царским консулом А. А. Дьяковым, «которые боялись атамана как силу, могущую их „побеспокоить“ в материальном отношении»{211}. Тюрьма, в которую без следствия и суда заключили Анненкова, находилась в одном из больших, около 150 сажен в длину, фортов Урумчинской крепости. Анненков был помещен в отдельную камеру, которая отличалась от других только тем, что была несколько сносно обставлена: кровать, стол, стул, платяной шкаф.

— Итак, — рассказывает Анненков, — 21 февраля 1921 года я оказался в китайской тюрьме. В момент препровождения меня под арест, дабы подчеркнуть это как временную задержку, китайцы выставили почетный караул из двух рот пехоты. По всей видимости, эта демонстрация предназначалась для успокоения войск моего отряда и предотвращения возможных волнений. Затем китайцы выдвинули против меня обвинение в возникновении конфликта в Гучэне. На самом деле, полагаю причину к задержанию меня в тюрьме совершенно иную. Китайцев неотступно преследовала мысль о наличии у меня крупных ценностей, и они рассчитывали путем моего заключения вынудить меня к передаче этих мнимых ценностей им.

Но китайцы все-таки поживились.

«Первые два эшелона (около 400 человек) на границе Ганьсуйской провинции были задержаны на 2–2,5 месяца, у них отобрали лошадей, седла, обоз и отправили на своем транспорте на Дальний Восток, — рассказывает Анненков. — В Пекине им было предложено идти на присоединение с войсками Меркулова, действовавшего против Советов при поддержке Японии и интервентов. Партизаны отказались выступить без меня. Но через российского посланника Кудашева эшелон был направлен во Владивосток. Четвертый эшелон, узнав об этом, распылился…

Спустя два месяца после моего заключения, — продолжает Анненков, — в тюрьму прибыл личный представитель губернатора под предлогом узнать о моем положении. В разговоре со мной он посоветовал представить некий крупный подарок губернатору, что, по словам Чан Далея, так мне представился этот чиновник, могло бы послужить поводом более скорейшего освобождения. Я объяснил, что имею примерно 15 тысяч долларов, но, как я понял, о такой сумме и разговаривать нечего. Я объяснил, что могу дать несколько миллионов рублей сибирскими деньгами. В ответ Чан Далей заметил:

— Напрасно вы шутите, я с вами серьезно, как друг!..

Он тогда же сделал намек о возможности попробовать откупиться через начальника тюрьмы, хотя от того мне тоже поступали аналогичные предложения. Я, действительно, не имел при себе больших ценностей. При переходе границы у меня были лишь обесцененные колчаковские деньги. Основная часть средств Семиреченской армии осталась в городе Чугучаке, что в 18 верстах от китайской границы. Там хранилось у бывшего российского консула 600 тысяч рублей серебром, но, как оказалось, после перехода границы Северной группы моей армии Бакич взял эти деньги на содержание интернированных войск и беженцев. Все деньги разошлись в первые же два месяца».

Несмотря на некоторый комфорт и сносное отношение к Анненкову тюремного начальства, режим его содержания был строгим: к нему совершенно не допускались посетители и полностью исключались и его контакты с внешним миром. Время в тюрьме тянулось медленно и томительно. Утро начиналось с торопливых шагов и окликов тюремщиков, со скрипа проржавевших дверных петель, перебранок заключенных, с уборки камер и раздачи скудной пищи. После завтрака арестантов уводили на работы, а Анненков бросался на кровать и перебирал в памяти события, творцом и участником которых он был еще недавно. Затем наступало время обеда и послеобеденной часовой прогулки. Гулял Анненков всегда один и наедине со своими мыслями. В воспоминаниях и размышлениях проходил и остаток дня. Никаких газет в тюрьме не давали. Не поступала информация и из других источников. Даже об окончании Гражданской войны он узнал только по выходе из тюрьмы от эмигранта Воротникова. Запрещалось иметь и письменные принадлежности, и он не мог ни вести дневник, ни заняться мемуарами. Время пошло быстрее, когда он увлекся изучением китайского языка, чему тюремные власти не мешали. Все время своего заключения Анненков тщательно следил за своим туалетом, обязательными для него были ежедневное бритье и физические упражнения. Так проходили его тюремные дни, складываясь в недели, месяцы и годы.

Но все это не означает, что Анненков смирился со своим положением и скис. Наоборот, он метался по камере, как зверь, попавший в ловушку, и не находил себе места. Все его мысли были направлены на то, как выбраться из этого каменного мешка, как вновь обрести свободу, как отомстить китайцам за их коварство, как снова включиться в святую борьбу с большевизмом. Но для этого прежде всего нужна была связь с внешним миром, которой у него не было и которую из тюрьмы установить было не по силам, в том числе и из-за языкового барьера. Но на втором году заключения Анненкову удалось подкупить одного из охранников и переправить через него Денисову письмо для передачи представителю Японии в Синьцзяне, в котором, описав обстоятельства ареста, он якобы писал:

«Убедительно прошу Вас, представителя Великой Японской империи, дружественной по духу моему прошлому императорскому правительству, верноподданным коего я себя считаю до настоящего времени, возбудить ходатайство о моем освобождении из Синьцзянской тюрьмы и пропустить на Дальний Восток, честью русского офицера, которая мне так дорога, я обязуюсь компенсировать Японии свою благодарность за мое освобождение»{212}.

Неизвестно почему, но факт написания этого письма Анненков категорически отрицает.

Не исключено, что это одна из множества чекистских фальсификаций.

Денисов развил активную деятельность по освобождению Анненкова с первых же дней его ареста. Можно только поражаться преданности атаману этого человека. Оставшись с 20 казаками в Гучэне, хотя мог вполне уйти с отрядом в Маньчжурию, он забрасывает иностранные представительства и китайские власти обращениями об освобождении Анненкова. 20 августа 1921 года он пишет французскому консулу в Урумчи:

«Высокопочтенный Господин Посланник!

Партизанский отряд имени атамана Анненкова, того атамана, который еще в минувшую всемирную войну с Германией не раз отличался своими личными подвигами в общей с Вами борьбе с немцами, атамана, который первый поднял в Омске восстание против большевиков и потом дрался с ними два года в Семиречье. В то время как Омск и все города Сибири перешли в руки большевиков, армия атамана Анненкова продолжала жестокую и неравную борьбу, и только лишь когда не осталось снарядов и патронов, атаман с остатками своей армии интернировался в Китай 27 мая 1920 года у пограничного китайского города Джимпань[82]. Все оружие — пушки, пулеметы и винтовки при переходе границы сдали китайским властям. После того, как все желающие из армии ушли, она переформировалась в отряд, и в нем осталось 700 человек.