Читать онлайн «Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис». Страница 264

22

На практике министру Григоровичу удалось добиться выделения средств на постройку для Черного моря трех линейных кораблей, девяти эсминцев и шести подводных лодок со сроком их готовности в 1915 г. «Малая» судостроительная программа, утвержденная в следующем, 1912, году (ее общая сметная стоимость составила 420 млн. руб.), предназначала для Черноморского флота еще девять эсминцев, два легких крейсера и шесть подводных лодок. Все эти корабли предполагалось строить исключительно на отечественных заводах. Первое пополнение в виде четырех миноносцев нового типа Черноморский флот получил в конце 1914 г.

Вряд ли есть основания называть решения этого совещания «наметками плана преднамеренной агрессии в Дарданеллах и Босфоре», как это делает один из западных исследователей, стремящихся доказать сверхагрессивность российского внешнеполитического курса в сравнении даже с германским. См.: Keithly D. M. Did Russia also have War Aims in 1914? // East European Quarterly. 1987. Vol. 21. № 2. P. 140–141.

Русско-французская морская конвенция 1912 г. предусматривала возможность русским судам пользоваться французской военно-морской базой в тунисской Бизерте.

Судьба другого нового дредноута отечественной постройки, «Императрица Екатерина Великая», вошедшего в состав Черноморского флота весной 1916 г., также оказалась недолгой — в 1918 г. он был затоплен большевиками.

Подробнее об этой флотилии см. параграф 5 главы 5 части III настоящей книги.

«Путь к Константинополю идет через Берлин», — говорил Николай II послу Франции в России Т. Делькассэ в январе 1914 г. Цит. по: Luntinen P. French Information on the Russian War Plans. P. 202.

Половина из них — «Севастополь» (флагман), «Полтава», «Петропавловск» и «Гангут» — вошла в строй в конце 1914 г.

Несмотря на это, в историографии утвердилось мнение, что в 1914 г. официальная Вена была ориентирована лишь на «превентивную» войну на Балканах (дабы «растоптать угрозу возникновения Великой Сербии»), но не на европейский, ни тем более мировой вооруженный конфликт. (См.: Fay, Sidney Bradshaw. The Origins of the World War. New York, 1929. P. 43; Strachan H. The Outbreak of the First World War. P. VII; Bridge F. R. From Sadowa to Sarajevo. P. 368–375; Stevenson D. The First World War. P. 16–17.) «В правящих кругах Габсбургской империи, — пишут В.Н. Виноградов и Т.М. Исламов, — имелась влиятельная и сильная группа государственных и военных деятелей, которая сознательно вела дело к войне, но не мировой или европейской, а локальной, против Сербии. В крайнем случае и региональной, против России, но ни в коем случае не против Запада, с которым Австро-Венгрии делить было нечего» // Виноградов В. Н., Исламов Т.М. Сараевское убийство и австро-сербский конфликт. С. 105.

Об этом совещании американский посол в Стамбуле Г. Моргентау узнал непосредственно от его участника, своего немецкого коллеги барона фон Вангенхайма сразу после возвращения последнего в Турцию. Откровения немецкого дипломата не оставили у Моргентау сомнений в подлинном виновнике мировой бойни. «Синие, красные и желтые книги, наводнившие Европу вскоре после начала войны, как и сотни документов, изданные немецкой пропагандой в стремлении доказать невиновность Германии, никогда не производили на меня ни малейшего впечатления, — вспоминал американский посол. — Ибо мои заключения об ответственности [за развязывание войны] основаны не на подозрениях, не на вере или на изучении косвенных данных. Мне нет нужды спорить. Я просто знаю. Заговор, который привел к этой величайшей трагедии человечества, был выношен кайзером и его имперской шайкой на конференции в Потсдаме 5 июля 1914 г… Стоит ли в таком случае тратить время и далее обсуждать этот вопрос?» (Morgenthau H. Ambassador Morgenthau's Story. P. 85–86). «Разноцветные» книги, на которые указывает Моргентау, — это сборники предвоенных дипломатических документов, наспех подготовленные, опубликованные и предъявленные своим парламентам вскоре после начала войны правительствами Германии («Белая книга», представлена в рейхстаге 3 августа 1914 г.), Великобритании («Синяя книга», 6 августа), России («Оранжевая книга», 7 августа), Франции («Желтая книга», 1 декабря), Австро-Венгрии («Красная книга», 3 февраля 1915 г.). Помимо них в октябре-ноябре 1914 г. в свет вышли бельгийская «Серая книга» и сербская «Голубая».

В совместной франко-русской декларации, опубликованной 25 июля, была еще раз подчеркнута «полная солидарность» правительств двух стран «в различных вопросах международной политики», постановка которых «вызвана заботами о поддержании мира и политического равновесия в Европе».

Некоторые историки приписывают ее авторство Сазонову и Янушкевичу. (См.: Turner L. C.F. The Russian Mobilization in 1914 // The War Plans of the Great Powers, 1880–1914 / Ed. by Paul M. Kennedy. London, 1979. P. 260–261.) Впрочем, тут же Л. Тернер сообщает, что в интервью, данном немецкому историку А. фон Вегереру в 1922 г., Сухомлинов утверждал, что тогда «частичная мобилизация была вполне осуществима». Таким образом, и много лет спустя Сухомлинов оставался приверженцем этого плана.

Великий князь Николай Михайлович связывал эти колебания императора, главным образом, с влиянием Александры Федоровны, которая, по его сведениям, «была против войны до последней минуты и всячески старалась оттянуть момент разрыва». — Записки Николая Михайловича Романова // Красный архив. 1931. Т. 4–5 (47–48). С. 166 [запись от 17(30) сентября 1914 г.].

29 июля посол граф Ф. Пурталес передал русскому министру письменное «дружественное предостережение» своего правительства о намерении приступить к мобилизации, если военные приготовления России не будут немедленно свернуты. В действительности решение о начале мобилизации своей армии правительство Германии приняло еще 24 июля.

Русский Балтийский флот его командующий скрытно привел в боевую готовность еще 27 июля, и в ночь на 31 июля в самом узком месте Финского залива, по линии Поркалауд — Ревель, было установлено центральное минное заграждение. 29 июля морской министр телеграммой уведомил командующего Балтийским флотом о «высочайшем» повелении начать мобилизацию Балтийского и Черного морей и четырех упомянутых округов (МОЭИ. Сер. III. Т. 5. С. 241). При этом вечером следующего дня (30 июля) Григорович получил указание царя «обождать» с постановкой мин в Финском заливе. В такой ситуации морскому министру пришлось обращаться за содействием к начальнику штаба Ставки, который задним числом и фактически вопреки «высочайшей» воле, разрешил ему сделать необходимые распоряжения, пообещав при этом «сломать свой телефон».

Во французской армии уклонистов оказалось еще меньше — чуть более 1%.

Несмотря на это, глубокой ночью на 2 августа Вильгельм прислал «кузену Ники» очередную срочную телеграмму, в которой, по словам царя, «заклинал» его не позволять русским войскам переходить границу. «Ни одного мгновения он не был искренен. В конце концов он сам запутался в своей лжи и коварстве», — прокомментировал французскому послу эту странную просьбу кайзера Николай II, отметив, что только после этого почувствовал, что «между мною и Вильгельмом все кончено и навсегда» // Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. Пер. с фр. М.; Пг., 1923. С. 173, 174.

В современной зарубежной историографии популярен взгляд, согласно которому именно вступление в борьбу Англии — «величайшей империи, какую когда-либо видел мир», — стало «роковым» (vital), превратив европейскую войну в мировую (Stevenson D. The First World War. P. 11; Bridge F. R. From Sadowa to Sarajevo. P. 378). Историк Джон Бурн утверждает, что Великобританию на такой шаг толкнуло опасение после войны оказаться в полной международной изоляции, «опозоренной и ненавидимой», а совсем не немецкая угроза или германофобия ее «верхов» и тем более соображения союзнической солидарности (BourneJ. M. Britain and the Great War, 1914–1918. London and New York, 1989. P. 2–3, 6–7). Лондон вступил в войну «не ради России», подчеркивает немецкий историк Дитрих Гейер, а потому только, что Германия напала на Францию («ввела в действие план Шлиффена») (Geyer Dietrich. Russian Imperialism. P. 284).

В западной историографии имеет хождение ошибочное мнение, будто в России контакты МИД с Военным министерством «всегда были минимальными». (См., напр.: Strachan H. The Outbreak of the First World War. P. 102.) Это, однако, не мешает некоторым нашим зарубежным коллегам одну из причин развязывания мировой войны видеть в давлении на государственный аппарат царской России ее военного лобби // См.: Fay Sidney Bradshaw. The Origins of the World War. New York, 1929. P. 43.