Читать онлайн «Шпионский Токио». Страница 47

По истечении срока командировки в Токио Николай Кошкин оставил Восточную столицу и отправился командовать резидентурой КГБ в Сингапуре, потом несколько лет провел в Москве. К его собственному удивлению, спустя десятилетие после отъезда из Токио он снова был отправлен туда, но, конечно, уже на более высокую должность. Город снова поразил Кошкина. Японцы довольно сильно изменились, так же как они продолжают меняться по сей день. Они заметно подросли внешне за счет изменения рациона питания, стали лучше одеваться, ездить на более дорогих машинах и жить в чуточку более просторных квартирах. Теперь собакам не надо было вилять хвостом вверх-вниз, но и для крупных пород время еще не пришло. Токийцы полюбили такс и других маленьких песиков. Уже середине семидесятых годов Япония вышла на первое место в мире по продолжительности жизни. Появились первые небоскребы в Синдзюку, а в 1978 году и в Икэбукуро — на месте тюрьмы Сугамо — выросло здание, до 1985 года остававшееся самым высоким в Азии. Уже построили аэропорт Нарита, а город опоясали многоуровневые эстакады и развязки, расширилась сеть метро, побежал транспорт на вновь построенные, точнее насыпанные, в Токийском заливе острова. Токио приобрел черты, уже вполне знакомые нам, стал тем городом, в котором довелось работать разведчикам, воспоминания которых мы увидим еще не скоро.

Особой «головной болью» нашего разведчика в его второй командировке стали полицейские будки — кобан, огромной сетью покрывающие всю Японию и особенно густо — Токио. Глава в его путеводителе так и называется: «На пути — полицейские будки». Для меня кобан всегда были спасением, последним шансом получить нужную топографическую информацию — будь то при поиске вожделенного моими туристами бутика или при установлении точного пункта, связанного с историей моих героев. Если читатель помнит, именно полицейские из такой будки помогли нам установить место, где находился Кодокан ощепковских времен. Но я не разведчик, мне в этом смысле не просто легче, у меня в принципе иное отношение к полиции. Кошкин же писал: «У нас были достоверные данные, что эти будки активно используются службой наружного наблюдения.

Полицейский по номеру дипмашины без труда определит, какому посольству она принадлежит, и сообщит на пульт наружного наблюдения о ее появлении. Если эту машину уже “ведут”, то сигнал останется без внимания. Но если эта машина находится в одиночестве или, не дай Бог, оторвалась от наблюдения, то контрразведка принимает меры, чтобы ее быстро обнаружить и взять под усиленный контроль.

Это очень опасно, ведь на полицейском посту тебя могут заметить уже в конце проверочного пути. Значит, наружка засечет тебя перед самым мероприятием! Ты исправно крутился по городу часа полтора, убедился, что “хвоста” за тобой нет. И тут… Конечно, мы старались подбирать маршруты таким образом, чтобы полицейские будки на пути не попадались, особенно в конечной части маршрута. Но для этого надо было великолепно знать огромный город».

Совсем другое отношение к полицейским будкам Восточной столицы изложил в своей мало известной широкому читателю книге «КГБ в Японии» Константин Преображенский. «Метод свободной проверки разведчика был запрещен, — писал бывший сотрудник токийской резидентуры КГБ СССР в Токио, — поскольку он в этом случае неизбежно проходил мимо полицейских будок, которые в Токио торчат на каждом шагу. Считалось, что полицейский может увидеть машину советского разведчика и сообщить об этом в контрразведку.

У меня это сразу вызвало сомнение. Я начал специально проезжать на автомобиле мимо полицейских будок, наблюдая за реакцией их обитателей. Ни один полицейский даже не взглянул в мою сторону!

Все они были заняты своими прямыми обязанностями: что-то писали за столом, разговаривали с посетителями, но даже если и стояли в дверях, то смотрели больше не на проезжую часть, а на тротуар. Их интересовали люди, а не машины, для которых имеется своя, дорожная полиция. На мой автомобиль они не обращали внимания — хотя бы потому, что на нем не было написано, что он принадлежит КГБ. Все это означало, что принцип проверочных маршрутов, провозглашенный в токийской резидентуре КГБ, был ошибочным. В нем ощущался низкий профессионализм управления “К”.

Впрочем, и в этом у него была своя хитрость. Подготовке маршрутов в резидентуре придавалось большое значение. Каждый из них нужно было вычертить на прозрачном листе пластика, наложенном на огромную карту Токио. После этого управление “К” фотографировало маршрут и подшивало в дело. Но если потом с разведчиком случалось что-то неприятное, например его арестовывали на встрече с агентом или он засвечивался в японской прессе, управление “К” тотчас извлекало фотокопию его маршрута и заявляло, что разведчик нарушил маршрут и оказался неподалеку от полицейской будки. И вся вина за провал взваливалась на разведчика, а начальство и само управление “К” выступали теперь в роли не ответчиков, а судей».

Но кто же такой Константин Преображенский, осмелившийся так легко обвинять в непрофессионализме своих коллег? Он родился в 1953 году в Москве, в семье офицера МГБ Георгия Преображенского, ставшего со временем генералом КГБ СССР, заместителем начальника Главного управления пограничных войск. Дед будущего незадачливого шпиона служил в кремлевской больнице и пользовал руководство коммунистической партии и советского правительства. Неудивительно, что представитель «золотой коммунистической молодежи» поступил в МГУ, хотя выбор конкретного места обучения — Институт стран Азии и Африки и кажется странным — учить восточные языки всегда было и всегда будет очень непросто. После окончания в 1975 году института он сразу же был отправлен на службу в органы, и нетрудно догадаться, что протекция влиятельного отца сыграла в этом определяющую роль. После службы в территориальных органах и прохождения специальной подготовки в Минске Константин Преображенский был направлен в 1980 году в Японию, где занял свое место в резидентуре научно-технической разведки КГБ под легальным прикрытием корреспондента ТАСС.

Надо сказать, что писал Преображенский неплохо. Из-под его бойкого пера вышли увлекательные, ориентированные на молодежь книги: «Бамбуковый меч» (1982), «Спортивное кимоно» (1985), «Как стать японцем» (1989), «Неизвестная Япония» (1993). После прочтения последней из них, а значит, это было году в 1994-м, когда Преображенский уже был в отставке, мне захотелось познакомиться с автором лично, и, приложив некоторые усилия, я вскоре раздобыл его телефон. Мы встретились в небольшом парке рядом с домом Константина Георгиевича на юго-западе Москвы. Разговор был странным, и сказать, что я ушел со встречи разочарованным, значит не сказать ничего. Я был раздавлен. Сумбурное изложение непонятных мне мыслей, очень плохая дикция, перескакивание с одной темы на другую и непрерывное обличение во всех бедах то ли КГБ, то ли КПСС, то ли церкви подавили меня, и даже сложилось впечатление, что писатель не вполне адекватен психически. Больше я с Преображенским не встречался, хотя с людьми, служившими с ним и в токийском отделении ТАСС, и в резидентуре КГБ, виделся не раз. Задавая им вопросы о Преображенском, я постоянно получал похожие ответы: «Никчемная, комическая фигура — не стоит даже того, чтобы вспоминать о нем».

Однако Константин Преображенский не стал дожидаться, пока о нем вспомнят, и решил заявить о себе сам. В 2000 году в издательстве «Центрполиграф» немалым по нашим временам тиражом в 10 000 экземпляров вышла его новая работа «КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио». Книга была наполнена откровениями и обличениями как всего советского строя, КГБ в целом, так и отдельных людей и решений, связанных с деятельностью токийской резидентуры внешней разведки, а отчасти и ГРУ. Почти никто в этой книге не был назван по фамилиям, но каждый, кто ее прочитал, неизбежно узнавал себя в персонажах, обозначенных лишь первыми буквами или вымышленными именами. С одной стороны, книга оказала шоковое воздействие на ветеранов, с другой — эффект от нее был изрядно подпорчен репутацией самого автора, которого даже после столь скандальной публикации все равно никто не хотел воспринимать всерьез. Помимо личных качеств, доверие к изложенному было подорвано еще и тем, что Константин Преображенский относится к небольшому числу наших разведчиков, которых принято считать неудачниками. Он оказался быстро расшифрован японской полицией, задержан во время конспиративной встречи и в 1985 году выслан из Японии со скандалом. До 1991 года он еще служил в разведке, но уже в Москве, пока не уволился из органов в звании подполковника. В Японию его больше не пустили. До 1991 года это было просто немыслимо — он даже не мог подать документы на визу, а после развала СССР выяснилось, что ему не рады и японцы. Преображенский при встрече жаловался мне, что попал в «черный список» как шпион, и, несмотря на то, что он, с достойной лучшего применения настойчивостью, носит свои документы в консульский отдел посольства Японии в Москве, его всегда ждет неизбежный отказ.