Читать онлайн «Япония, японцы и японоведы». Страница 38

Реальным покровителем Сато-сана в ЦК КПЯ, как я узнал позднее, был не Миямото, а его ближайший сподвижник - член ЦК Хакамада Сатоми. Под его наблюдением находился Сато и на работе в ЦК КПЯ, и пребывая шофером корпункта "Правды". Возможно, уже в тот момент у Хакамады с Миямото возникли какие-то трения, хотя тогда еще внешне они неизменно поддерживали друг друга.

На мой взгляд, Сато-сан являл собой типичный образец японского пролетария, вышедшего из социальных низов, не сумевшего по бедности получить надлежащее образование, да и не обладавшего какими-то особыми задатками к учебе. Внешне он проигрывал своим соотечественникам: был он маленького роста, с некрасивым малоподвижным лицом, с желтыми от табака большими зубами. Но при этом был Сато-сан наделен от природы такими качествами как прилежание в работе, внутренняя порядочность, уверенность в себе, самообладание в трудные минуты жизни, готовность довольствоваться немногим и умение оберегать собственное достоинство. Политической идеологией Сато-сана были в те годы взгляды, присущие большому числу японских людей наемного труда, находившихся под влиянием коммунистической идеологии, включая затаенную вражду ко всем богатым и власть имущим. Косо смотрел Сато-сан подчас и на моих соотечественников - работников советских учреждений, получавших высокие оклады, а потому слишком увлекавшихся покупками предметов роскоши и гульбой по ночам. А чем дальше мы жили с ним в одном доме, тем очевиднее становилась его приверженность японским национальным традициям и стремление идеализировать особенности как самих японцев, так и всего их быта. Чувствовалось, что в глубине его души скрывались какие-то ксенофобские мыслишки. Но ко мне Сато-сан относился хорошо, а точнее дружественно, видимо потому, что и я проявлял к нему уважительное отношение и симпатию, всемеро подчеркивая в своем поведении общность наших коммунистических взглядов и равенство в наших личных взаимоотношениях. Никогда я в беседах с ним не отзывался критически ни о руководстве КПЯ, ни о японцах, ни об их обычаях, ни об их культуре.

В дальнейшем, спустя года полтора после переезда на жительство в корпункт "Правды", Сато-сан женился, и в помещении корпункта стала жить его скромная приятная супруга Тиэ-сан, а затем, спустя менее года, появился на свет и еще один квартирант - крошечный сын Масаси-тян, что побудило Сато-сана отпраздновать в кругу друзей и свою свадьбу, и рождение сына. Правда, эти застолья проводились во время моего отъезда в отпуск вместе с семьей. Мне потом Сато-сан показал коллективные фотографии участников этих застолий. В их числе находился и ранее упоминавшийся главный опекун семьи Сато - лидер КПЯ Хакамада Сатоми. Как "крестный отец" и покровитель Хакамада лично придумал и собственноручно начертал иероглифами имя родившегося малыша, о чем Сато-сан также многозначительно и с гордостью сообщил мне потом.

Кстати сказать, до женитьбы Сато-сана в корпункте "Правды" стала жить еще и японская девушка Фумико, прибывшая из провинции по рекомендации кого-то из знакомых секретаря корпункта Хоммы-сана. Ее главными обязанностями стали уборка мусора и присмотр в дневные часы за нашим трехлетним сыном Мишей. Для ночевки ей была отведена на первом этаже одна из небольших комнат. Жила в нашем доме Фумико-сан не более года, а потом, осмотревшись, нашла себе в Токио другое занятие, а потому пришлось подыскивать ей замену - снова из числа провинциалок, готовых поначалу браться в Токио за любую непрестижную работу, чтобы затем более основательно строить свою жизнь в столице. На протяжении моего пребывания в Токио с 1957 года по 1962 год японские девушки-домработницы менялись в нашем доме еще три раза. Пристанищем для каждой из них оставалась все та же небольшая комната на первом этаже. Поэтому первый этаж корпункта оставался всегда обитаем, даже при моих отъездах с семьей за пределы японской столицы. Меня же это вполне устраивало, но не понравилось в дальнейшем моему коллеге В. В. Овчинникову, сменившему меня в 1962 году в качестве собственного корреспондента "Правды" в Японии. Спустя неделю после моего отъезда Овчинников написал в редакцию письмо, в котором содержалась такая фраза: "Восхищаюсь Латышевым, сумевшим четыре с лишним года прожить в доме, где из каждой щели лезут японцы!"

Быт соотечественников в Токио

после нормализации отношений

Жизнь советских граждан в Японии, включая и журналистов, в первые годы после восстановления нормальных советско-японских отношений была, видимо, более вольготной, чем в других зарубежных странах. Объяснялось это прежде всего тогдашними исключительно высокими заработками персонала советских учреждений. Судя по всему, при возобновлении нормальных отношений двух стран руководители финансовой службы министерства иностранных дел СССР не разобрались должным образом в японской экономической ситуации и невзначай завысили по сравнению с другими странами размеры инвалютной зарплаты советских работников в Японии. В 1957 году зарплата советских дипломатов и журналистов в Токио составляла от 200 до 250 тысяч иен. Это была весьма большая сумма, т.к. в то время жалование японских депутатов парламента составляло в месяц около 100 тысяч иен, и лишь у министров кабинета жалование превышало 200 тысяч иен.

Как и в других странах, финансовая смета расходов корпункта "Правды" в Японии (а равным образом соответствующие сметы представительств ТАСС, "Известий" и Московского радио) предусматривала к тому же особые статьи на оплату служебных помещений, на телеграфную связь с Москвой, на расходы по содержанию автотранспорта, на поездки в командировки за пределы Токио, а также на заработную плату японским служащим. Таким образом, все расходы журналистов, связанные со служебными делами, не касались их личной зарплаты. Это позволяло нам жить поначалу чуть ли не на уровне американских и западноевропейских дипломатов и журналистов, находившихся на работе в Японии. Только в одном отношении советские работники отличались от них. Иностранцы могли накапливать свои сбережения, переводя их на свои счета в США и Западную Европу, а у нас такой возможности тогда не было: свои валютные сбережения мы не могли помещать ни в японские, ни в советские банки. Да и привозить заработанную нами иностранную валюту на родину в конце 50-х - начале 60-х годов еще не разрешалось, т.к. в пределах Советского Союза любое хождение иностранной валюты считалось незаконным. Поэтому логика нашего поведения в Японии была иной, чем у иностранцев из капиталистических стран: получаемые в качестве зарплаты иены мы могли либо превращать в какие-то ценные товары, которые затем после их провоза на родину в качестве личных вещей можно было продать соотечественникам, либо целиком растрачивать все свои доходы в самой Японии, не отказывая себе ни в чем. И сорили тогда деньгами некоторые из наших соотечественников поистине с купеческим размахом. Столько гульбы, выпивок и куража я в последствии ни в Японии, ни в других зарубежных странах уже не наблюдал.