Читать онлайн «Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы». Страница 138

Тем не менее нам известно, что набеги викингов продолжались. Независимое королевство Бретани пало под их наступлением в 910-х годах, некоторые его политические лидеры бежали во дворы Уэссекса в поисках убежища. Господство скандинавов в Бретани длилось двадцать лет, пока местная династия не вернула себе свои права и привилегии в 936 году при герцоге Алене II. Пребывание скандинавов здесь никак не отразилось на топонимике, но оставило великолепное языческое захоронение с ладьей на Труа. Перед лицом такого давления на северных и южных рубежах своих владений король франков прибег к старой схеме. В 911 году земля близ порта Руан в устье Сены была дарована предводителю викингов по имени Роллон. Так зародилось герцогство Нормандия. Второе официальное поселение викингов было расположено в Нанте в 921 году, в устье Луары, хотя оно продержалось всего шестнадцать лет. Цели здесь вполне ясны – франки пытались заручиться поддержкой предводителей скандинавов, которые помогли бы контролировать угрозу со стороны других викингов. Но такие поселения – лишь часть картины. В ту же эпоху другие группы норманнов обосновывались на полуострове Котантен и в Северной Нормандии близ Байё. Но мы не знаем (и, возможно, никогда не узнаем), какие именно объединения скандинавов из Англии и Ирландии внесли свой вклад в поселения в Руане и Нанте и прибывали ли в тот период новые их сородичи из Скандинавии.

Но это, по сути, детали. Сочетание силового и санкционированного расселения в Англии, Ирландии и Северной Франции в первые два десятилетия X века заставило большинство искателей приключений из Скандинавии, прибывших на запад в конце IX века, принять оседлый образ жизни[565].

Эпоха набегов и Великой армии на западе, таким образом, создала огромную скандинавскую диаспору. Северные и западные берега Британии, включая, вероятно, остров Мэн, были заселены в начале IX века. Фарерские острова к северо-западу стали следующими на очереди, хотя этот процесс в источниках не отражен. Северяне явно заселили их самое позднее к середине IX столетия, и на этом колонизация эпохи Великих армий не закончилась. Самый известный ее рубеж – массовое переселение скандинавов в Исландию за поколение до 900 года. «Официальная» история этого заселения, рассказанная самими исландцами в XII веке, гласит, что действия укрепляющейся централизованной власти в Норвегии в те времена вынудили норвежцев и более ранних поселенцев на северных и западных островах двинуться дальше в поисках нового дома. Однако, возможно, это порождение анахронизма, отражающего тягу норвежских королей XII века к северным землям, ведь, по нашим данным, конунги IX века не обладали такой же властью. Но конец IX столетия и впрямь был отмечен появлением альтернативного источника централизованной власти на северных и западных островах (между 860 и 880 годами): графство ярла Мёра в Оркни. Именно эта новая и весьма требовательная политическая структура подтолкнула скандинавских поселенцев к переселению в Исландию. А из Исландии, разумеется, они в середине X века добрались и до Гренландии. Ярлы Оркни также, похоже, были ответственны за организацию кампаний на северных рубежах Шотландии, которые позволили еще большему числу скандинавов отправиться в том числе в Кейтнесс, который был отвоеван у пиктов примерно в тот же период[566].

Окончательное расселение чужаков в эпоху Великих армий, по сути, было повторным. Ирландские короли разрушили предыдущие поселения северян, и кульминацией этого процесса стало изгнание викингов из Дублина в 902 году, что привело еще больше скандинавов в поселения на острове Мэн и в Западной Британии. Однако в 914 году большой скандинавский флот бросил якорь близ Уотерфорда, добравшись туда из Британии. Через три года к нему присоединился некий конунг Ситрик, потомок династии короля Ивара I, правившей в Дублине с середины IX века. Мобилизовав флот, Ситрик вновь захватил Дублин. В то же время его брат Рагналл стал королем скандинавов Йорка, и после смерти последнего Ситрик стал править объединенным королевством Дублина и Йорка. Это странное политическое порождение эпохи викингов просуществовало тридцать очень сложных лет (хотя в подробности его истории мы вдаваться не будем), до того как поражение, нанесенное Эйрику Кровавой Секире в 954 году, не разорвало связь и не направило каждый из двух норманнских центров по своему пути: Йорк стал частью объединенной англосаксонской Англии, а Дублин сыграл свою роль в политике Ирландии[567]. Но создание этой западной диаспоры было лишь частью куда более масштабного явления. В то же время, как отряды грабителей и Великая армия занимались переделкой Западной Европы, другие скандинавы исследовали русла рек Западной России.

В начале X века – что было важной дипломатической победой мусульманского мира – волжские булгары официально объявили о переходе в ислам. Между булгарами и центром ислама – халифатами – находились хазары, занимавшие территории в нижнем течении Волги и между Черным и Каспийским морями с VII века (карта 20). Отношения между халифатами и хазарами долгое время были спокойными, и помимо дипломатических связей появились и торговые. Булгары оказались вовлечены в этот стабильный мир взаимовыгодного обмена в VIII и IX веках, когда они стали частью прибыльного торгового союза. Их обращение в ислам было объявлением своей культурной принадлежности и логичным итогом участившихся контактов с мусульманским миром, который в раннем Средневековье находился на пике богатства и политического единства. Это был мир удивительного богатства и роскоши придворной жизни, где ученые интересовались сохранением древних традиций греческого и римского образования, не в последнюю очередь в науке и географии, то есть предметах, фактически позабытых христианством.

Когда Волга была втянута в эту орбиту, не только посольства халифатов, но и купцы, путешественники и ученые, которым были интересны люди и обычаи этой дикой и неизведанной части света, двинулись на север. В землях булгар, на болгарском базаре, одном из величайших рынков раннесредневекового мира, они повстречали множество странных народов. Они быстро поняли, что самыми важными были ар-рус. Будучи этнографами лучших школ, эти исламские докторы Ливингстоны не удовлетворились тем, что слышали об ар-русах, и тем, что лично видели их на булгарских базарах и рынках, но двинулись на запад и север, чтобы взглянуть на их земли. Здесь они обнаружили нечто среднее между государством и объединением торгующих князей. У русов был король, живший на укрепленном острове. У него было войско, состоявшее из многих воинов, которым он платил, собирая по 10 процентов всех доходов купцов. Были еще жрецы, но выше всех стоял торговый класс, устанавливавший правила в соответствии со своими интересами. Оскорбление одного из его представителей могло стоить вам жизни или 50 процентов собственности[568].

Кем были эти русы и откуда они взялись?

В прошлом вопрос об идентичности русов был до крайности спорным. Первый раунд битвы – как обычно – прошел на почве националистического рвения, которым были отмечены все изыскания конца XIX века. Скандинавские ученые считали, что слово «рус» происходит от финского этнонима, обозначавшего шведов, и идентифицировали русов как скандинавских викингов. Это означало, что средневековая Россия, государство с центром в Киеве, которое из скромных зачатков постепенно развивалось под наблюдением мусульман, была творением скандинавов! В конце XIX века такого рода утверждения без ответа не оставались. Того, что скандинавы сыграли определенную роль в процессе, никто не отрицал. Древнескандинавские названия порогов и быстрин, характерных для нижнего течения реки Днепр, держались до тех пор, пока в советскую эпоху они не исчезли в ходе воплощения одного из великих гидравлических проектов, и сохранились в византийском источнике, к которому мы уже обращались в главе 8, трактате «Об управлении империей». Также две русские летописи приводят тексты двух торговых соглашений, о которых они в X веке договаривались с византийцами, и у многих упоминавшихся там были чисто скандинавские имена. Однако ученых, подготовивших ответ славянофилов так называемым западникам, это не смутило. Они считали, что слово «рус» происходит от названия мелкой реки в Северном Причерноморье – Рос – и утверждали, что скандинавы участвовали в процессе образования государственности лишь постольку-поскольку, в роли торговцев или наемников. А средневековая Русь была, естественно, создана славянами.

В XX веке русская революция добавила новых спорных аргументов к позиции славянофилов. Это, разумеется, уже никак не было связано с националистической гордостью. Как мы уже видели в других случаях, в соответствии с догмами марксизма-ленинизма, исторически основные эпохальные сдвиги происходили в результате внутренней социально-экономической трансформации. Каждая из канонически описанных последовательностей способов производства – древний (рабский труд), феодальный, буржуазный – приводит, по этой теоретической модели, к масштабным внутренним противоречиям (марксистский термин для обозначения классовой напряженности), которые, в свою очередь, вели к замене ее на следующий способ производства. По этой теории, Киевская Русь знаменовала собой приход феодализма в леса России. Но были здесь и свои проблемы. Никто не мог отыскать каких-либо свидетельств, говоривших о широком использовании рабского труда, которое должно было бы предшествовать феодализму, до основания Киева. Далее, феодальный строй теоретически характеризовался активным ведением сельского хозяйства путем эксплуатирования огромных территорий, из которого извлекали прибыль лишь представители узкого класса воинов-землевладельцев. Но, несмотря на то что Киевская Русь так или иначе существовала в X веке, исторические свидетельства не указывают на возделывание крупных территорий вплоть до XI столетия. Проблема была решена изобретением концепции «государственный феодализм», при котором государственные структуры выполняют функции класса землевладельцев, а проблему рабства просто тихо позабыли. Один из многих парадоксов Советского государства заключался в том, что идеология в нем сочетала следование интернациональным воззрениям Маркса – по которой национализм был ложным сознанием, развитым элитами для того, чтобы разделить рабочих и управлять ими, иначе те непременно объединятся против них – с яростным националистическим пылом. Во все времена более старые аргументы переплетались с новыми доказательствами превосходства развития, вызванного внутренними социально-экономическими факторами. Следовательно, и национализм, и марксизм уверяли, что горстка скандинавских искателей приключений не могла сыграть серьезную роль в зарождении первого Русского государства[569].