Читать онлайн «Физиогномика и выражение чувств». Страница 51

Я охотно резюмировал бы сравнительную физиологию мимики различных возрастов в такой общей формуле: у ребенка мимика сильна и бедна оттенками, потом становится сильнее и богаче частностями; уже у молодого человека она отличается силою, богатством содержания и в особенности экспансивностью; у возмужалого мимика лучше уравновешена, скорее богата подробностями, чем силою выражения и постепенно становится все менее и менее экспансивною; наконец, у старика она слаба, неопределенна и очень концентрична.

При такой слишком широкой формулировке конечно неизбежно стушевывается множество тонких оттенков, так что до настоящей истины можно дойти не иначе, как по возможности сузив круг наблюдаемых явлений; но интеллигентный читатель сумеет сам отнести к синтезу то, что принадлежит ему, и на основании собственных наблюдений исправит излишнюю, быть может, схематичность моего очерка. Естественно, что всякое душевное волнение претерпевает различные видоизменения под влиянием возраста, и что мимика достигает своего совершенства и наибольшего разнообразия в том периоде жизни, когда душевные волнения отличаются наибольшей силой и устойчивостью.

Поэтому, в юношеском возрасте мы встречаем самые эстетические и самые возвышенные выражения любви, между тем как в возмужалом возрасте, когда мысль и слово достигают высшей степени своего развития, работа мысли сопровождается жестами самыми богатыми и самыми разнообразными. Никакому художнику не придет в голову изучать на стариках живую мимику мышечной игры или у ребенка – выражение спокойной меланхолии воспоминаний о прошлом.

Мимика женщины очень сильна, бедна оттенками для интеллектуальных выражений, но богата ими для выражений трогательных и скорбных, и причины этого факта мы достаточно выяснили в своей «Физиологии страдания»[85].

Мимику женщины можно охарактеризовать в нескольких словах, сказав именно, что она похожа на мимику ребенка.

Другие же второстепенные особенности ее зависят от слабости мускулатуры женщины и от преобладающей потребности последней – нравиться и пленять собою. Сильные движения ее утомляют и отчасти лишают ее грации; ведь гримасы безобразят лицо и подготавливают на нем преждевременные морщины; а из всего этого следует, что лицо женщины редко будет представлять энергичную мимику, и что она будет стараться делать по возможности меньше гримас.

Каждый пол совершенствует в себе известные группы присущих ему выражений; так, мужчина лучше всего усваивает себе мимику настойчивости, повелевания, энергии, а женщина доводит до высшего совершенства непобедимую грацию улыбки и убийственную гибкость стана. Сравните слезы маленькой девочки, плачущей оттого, что ее не берут в театр, и слезы женщины, желающей восторжествовать над малочувствительным или неблагодарным, неверным или слишком скупым любовником. Ведь обе они плачут и притом вследствие аналогичного повода, но какая разница в способах и средствах выражения! Какое однообразие с одной стороны, и какое богатство с другой! Опыт, развитие ума, воспитание уже открыли женщине всю важность подразделения мимической работы; и вот, когда девочка только и знает, что орет во все горло, ворочает глазами, искривляет рот, нос и вообще все лицо, обезображивая его до последней возможности, – красивая дама ласкает вас улыбкою, полною слез; каждая улыбка ее сулит вам блаженство, каждая слеза является побуждением к жалости, каждое содрогание ее мышц, каждая ласка ее пальцев, каждый изгиб ее стана, – словом, все эти волшебные чары, которые раскрываются перед вами с каждым ее движением, постепенно вас опутывают тонкой сетью, и вот вы падаете к ее ногам, побежденный и скованный: вы сделались ее пленником и рабом. Сколько предательства в этих взрывах смеха, плавающих, утопающих и вновь всплывающих в целом море слез! Какое сладострастие скрывается за кажущейся стыдливостью, с которой она спешит привести в порядок то, что расстроилось под влиянием огорчения! Сколько стрел выбрасывает каждая точка ее кожи, каждое движение ее глаз! Какой могучий гений мимики исходит из этого маленького, гибкого и грациозного создания, чтобы размягчить и парализовать грубое тело бородатого мужчины, который осмеливается провозглашать себя богом вселенной и который в этот момент оказывается невольником женской мимики!

В сотнях книг уже повторялось то, что нервные люди имеют мимику очень выразительную, а лимфатики – вялую. Таким образом составились своего рода жанровые картинки, представляющие лишь карикатуру истины. Но, по-видимому, иначе и быть не может, так как в этом случае истина слишком сложна, чтобы ее можно было втиснуть в рамки наших определений. Впрочем, в моих «Элементах гигиены» и в других более популярных работах я уже не раз высказывал относительно темпераментов ту мысль, что хотя они и существуют в природе, но таким жалким рыболовам, как мы, не попадаются в сети.

Не подлежит сомнению, что высокой степени чувствительности (составляющей наиболее выдающуюся особенность людей нервных) почти всегда соответствует и высокая степень возбудимости; но это ни что иное, как малая часть всех особенностей индивидуальной конституции. Если взять сотню людей нервных, или столько же лимфатиков, то, наверное, между ними можно будет найти массу различий.

Характер представляет в психической жизни то же самое, что темперамент и конституция в жизни органической, и без сомнения, он видоизменяет мимику гораздо больше, чем темперамент.

Идти далее этого мне представляется поистине страшным, ибо мне кажется, будто я намереваюсь вычерпать целый океан горстью руки. Достаточно известного роста, высокого или низкого, чтобы значительно видоизменить мимику; достаточно тучности или худобы, чтобы придать одному и тому же волнению различное выражение. Длина рук сама по себе уже делает некрасивыми некоторые движения, кажущиеся грациозными у человека с пропорциональным телосложением. Вообще я заметил, что у людей очень маленького роста мимика бывает живее и экспансивнее; недостаточность размеров своего тела им приходится вознаграждать быстротою движений. Напротив, очень высокие или очень тучные люди имеют мимику менее экспансивную или более концентрическую, что в сущности одно и то же.

Каждый старается приурочить к мимике, в качестве главного органа, самую красивую часть тела, и наоборот – скрыть части несовершенные. Кто имеет красиво сформированный рот, тот делает его центром выражения, даже для таких чувств, которые обыкновенно лучше передаются глазами. Напротив, тот, у кого очень красивые глаза, отдает им предпочтение перед ртом, в смысле органа мимики.

То же можно сказать относительно руки, шеи, туловища и т. п.

То же самое происходит, без нашего ведома, и с наиболее деятельными энергиями головного мозга. Они задают тон мимике и налагают на нее своеобразный отпечаток, который удерживается выражением в самых различных случаях. Человек, склонный к сатире, привыкший со злорадством отыскивать слабые или смешные стороны во всем божеском и человеческом, будет иронически улыбаться даже в минуты сладострастия или в минуты меланхолического настроения. Это – сардинская полынь, которая какими-то судьбами примешивается к пчелиному меду, или керосин, попадающий в мороженое. Точно также чревоугодник склонен придавать сластолюбивый характер даже мимике страдания, гнева и тому подобных волнений. У гордеца какая-то особая надменная манера смеяться или плакать, ласкать или бить; злой человек подделывает все свои выражения и сообщает своей мимике отталкивающий характер неопределенности и коварства. Все это такие факты, которые можно констатировать даже при самом поверхностном наблюдении. Нам следует их тщательно собирать с тем, чтобы пользоваться этим материалом для нравственной диагностики, в которой мы ежедневно чувствуем потребность, как в сфере мелочных, так и в области крупных житейских дел. Лгать гораздо легче губами или пером, нежели жестами; мне часто удавалось угадать характер мужчины или женщины, жестикулировавших на балконе так далеко от меня, что я не мог слышать их голоса.

Если на основании характера человека часто трудно бывает установить диагноз и избежать ошибочных выводов, то совсем иное следует сказать о той диагностике, которая опирается на воспитание. Здесь почти всегда можно высказаться с полною уверенностью, если усвоена хоть в незначительной мере привычка наблюдать факты.

Прежде чем человек заговорит, по его манерам мы уже приблизительно можем судить о его воспитании. А ведь манеры – ни что иное, как те же жесты или мимика, т. е. известная походка, характер приветствия, способ выражения радости, печали и т. п.

По мимике мы судим не только о количестве, но и о качестве воспитания. Часто мы высказываем, напр., следующее предположение: такой-то, вероятно, воспитывался в духовной семинарии, в кадетском корпусе и т. п.