Читать онлайн «Доктор Мозг. Записки бредпринимателя». Страница 52

– Может быть, но не в этом главное. С Вилли и другими пациентами Хиз обращался в духе классической авторитарной психиатрии – и всей медицины, и педагогики, и всей жизни – предшествующих (и еще в немалой мере нынешних) времен. Кредо патриархальной всеведущей правоты: мы, специалисты, знаем, что такое хорошо и что такое плохо, что такое норма и что такое болезнь, – а пациент не знает; мы, взрослые, старшие, умудренные, знаем, что пациенту (ребенку, профану) нужно: как ему правильно чувствовать, правильно мыслить, правильно жить, – а пациент не знает; мы, люди знающие и облеченные официальными полномочиями, берем на себя право и ответственность делать пациента нормальным согласно нашим представлениям о нормальности, невзирая на то, как относится к этому сам пациент.

Тоталитарный дух этот, с его ветхозаветным запалом и затхлым тюремно-лагерным запашком, еще царил в медицине и психиатрии Соединенных Штатов того времени (стоит вспомнить, опять же, «Полет над гнездом кукушки»), и Хиз был одним из его детищ, носителей и выразителей. Но в жизни общественной этому Кощею бессмертному уже противопоставились новые веяния общественного менталитета. Начал набирать силу пафос инакомыслия, несогласия и протеста, нонконформистские движения. На Западе инакие заявили о себе с шестидесятых-семидесятых годов, громко и решительно; у нас, если не считать ранних героев-диссидентов, – со второй половины восьмидесятых, невнятно и робко. Инакие , и радикальнее всех молодые, принялись отстаивать право человека не только на собственное мнение – в демократических обществах это давно стало нормой, хотя в основном лишь декларативной, – но и на собственный образ жизни, на своеобразие, внешнее и внутреннее, на свободу выбора ценностей, на эксцентричность, странности и чудачества, вплоть до права на сумасшествие.

– Нонконформисты – белые вороны, еретики, протестанты, несогласные с властью, несогласные с церковью, несогласные с народом, несогласные ни с кем и ни с чем, кроме истины в собственном понимании, – были всегда и везде. Чаадаев, Джордано Бруно, Сократ, Христос…

– Единичные, малочисленные – да, везде и всегда, но чем все они кончали?.. Из века в век черносерые вороны изгоняли белых из своих стай, гнобили, убивали. Только во второй половине века двадцатого, к семидесятым годам, нонконформизм стал на Западе общественной силой, с которой истеблишмент  – государство и власть с поддерживающим ее черносерым большинством – уже вынуждено считаться, пытается заигрывать и использовать в своих интересах.

Тут вот еще какая любопытная закономерность: собираясь в стаи, белые вороны быстро чернеют, сереют и выделяют из своей среды белых ворон следующих поколений, с той же участью, что у тех, которые еще в стаю не собрались. И так по спирали, поколение за поколением. Белыми воронами зачинались христианство, капитализм, демократия, коммунизм…

– И наука вся, и искусство…

– Вот и Царь Гедон, не чая того, превратился в белую ворону, гонимую черносерой стаей защитников права на белизну. Я не сказал бы, что в натуре у Боба было хоть что-то типично беловоронье, – нет, по характеру он был вполне конформистом. Но так уж вышло в тот исторический момент, что на мосту его судьбы влобовую столнулись логика научно-врачебного поиска и логика общественного сознания. Если не белой, то синей вороной, пожалуй, счесть Боба можно.

Началось со злополучного доклада на междисциплинарном симпозиуме. Тема, слегка приоткрытая в преддокладном резюме, раздразнила ученую братию ожиданием сенсации. Гвоздь программы! – врачебное управление мозгом! – излечение неизлечимых! – ну-ну, поглядим.

Докладывал Хиз три дня. Один из слушателей, эрудированный психиатр-меломан, со свойственной эстетически чувствительным людям склонностью к художественным гиперболам описал свои впечатления так:

«Представление теоретической части в первый день было блестящим и потрясающим, я бы сравнил его с бетховенским квартетом. Докладчик вошел в аудиторию пешком, а ускакал на белом коне.

На второй день последовало представление нейрохирургической части, это уже напомнило мне «Вторжение богов в замок Валгаллы» Вагнера. В прениях было много недоверчивых вопросов и скептической критики. Хиз геройски отбивался. Приехал на белом коне, улетел на черном драконе.

На третий день развернулся кошмар: Хиз продемонстрировал на киноэкране электростимуляцию мозга своих пациентов, со всеми их реакциями, во всех подробностях, крупным планом. Сравнение с «Ночью на лысой горе» Мусоргского было бы слабоватым, фильм ужасов со сценами из времен испанской инквизиции показался бы детской сказкой. Это был сущий Дантов ад и ожившие фантасмагории Босха. Одни больные оргазмировали, сладострастно стонали, другие корчились от боли, бесновались, визжали, некоторые теряли сознание, бились в судорогах…

Экран погас, все молчали в глубоком шоке. Наконец, председатель слабым голосом раненого ангела попросил желающих высказаться, и аудитория взорвалась: перебивая друг друга, захлебываясь, мужи науки начали метать в докладчика громы и молнии. Хиз подавленно лепетал оправдания, повторял, как заведенный, что все делалось с документированного согласия пациентов или их родственников. Влетел на драконе, уполз на карачках…»

– Красочно. Момент истины?

– Момент столкновения одной из элементарных частиц истины с другой.

«Всего я мог ожидать, только не этого говнопада ханжеской дури своих коллег,  – вспоминал Хиз на закате жизни. – Меня объявили шарлатаном, мошенником, развратником, насильником, извращенцем, наемником ЦРУ, расистом (за то, что многие тяжелые пациенты – чернокожие)… А всему причиной простая зависть. Никто из них не решился проникнуть в эти глубины, где мозг открывает свои тайны. Никто всерьез не озаботился поиском радикальных средств помощи миллионам несчастных, привычно признаваемых неизлечимыми и невменяемыми. Да, были накладки, были ошибки. Но мы ворвались в эти дебри первыми, мы были пионерами-первопроходцами…»

– Ну, не совсем уж первопроходцами. А Олдс, а Дельгадо? Как они отнеслись к Хизу и его экспериментам?

– Дельгадо, насколько мне известно, о Хизе ни разу публично не упомянул, полное игнорирование. А Олдс, как и Лилли, отнесся ревниво и неодобрительно. «Нельзя,  – сказал на научной конференции, – даже в самых благородных исследовательских целях вживлять электроды в мозг человека, это нарушение первейшей медицинской заповеди «не навреди», даже если риск не велик. А риск велик: Хиз и его сотрудники не ведают, что творят. Вторгаться в человеческий мозг можно только после длительных фундаментальных исследований, начало которым положено, в частности, нашими экспериментами на животных».

– Понятная позиция. Хиз узнал об этом высказывании, как-нибудь среагировал?

– Ответил в статье: «Спору нет, нейрофизиологические эксперименты Олдса и Ко на животных внесли большой вклад в понимание устройства и фунционирования эмоциональной сферы этих животных. Но в какой мере эти исследования относимы к человеку, к его психологии и патологии, осталось вопросом. Мы начали сразу с человека, с него по любому надо было когда-то начать. Всякое начало рискованно. При исследовании человека понимание происходящего увеличивается, а риск уменьшается возможностью внятной и тонкой обратной связи – сочетанием данных объективного научного наблюдения и самонаблюдения, интроспекции. Люди могут сообщать о своих переживаниях, а крысы – только нажимать на рычаг».

Середина семидесятых: тусклый рассвет эры защиты гражданских прав добирается помаленьку до темных недр медицины. Правозащитники требуют от медиков полной ясности по части всяческих рисков (лечения, обследований, манипуляций), полной информированности пациента о том, что с ним делают, почему, зачем и с какими возможными последствиями, полной добровольности всего этого и максимальной безопасности. Все справедливо, все правильно. Только вот нет понимания у рыцарей гуманизма, что при нынешнем уровне человекознания и медицины (включая и уровень подготовки медиков) все вышесказанное в полном объеме во многих жизненных случаях не реально. «Не навреди» – идеал, на все сто процентов не достигаемый даже простой как валенок (если бы!) валерьянкой. Рыцари гуманизма, как правило, повышенно эмоциональны, а в конкретных областях знаний и деятельности компетентны пониженно.

Пенная волна гуманизации через пень-колоду докатилась и до пещерных бастионов психиатрии: началась борьба с лоботомией, которая все еще проводилась то там, то сям, – поняли, наконец, после тридцати лет мозгорубки, что лишать человека того, с чего он сошел, – ума – то же самое, что лечить гоноррею кастрацией. Попал под метлу и Хиз: припомнив ему его докторскую (в которой он ратовал как раз за ограничение хирургических вмешательств в мозг), его изыскания объявили электрической психохирургией. Артур Кларк, известный фантаст, высказал опасение, что результаты исследований Хиза могут иметь более грозные социальные последствия, чем открытия ядерных физиков. «Нас ожидает массовый кнопочный контроль психики, самостимулирующиеся роботы-убийцы будут шнырять по улицам…»…