Читать онлайн «РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ». Страница 68

Конечно, лучшее, на что могла рассчитывать Австро-Венгрия в последней четверти девятнадцатого века, была, согласно знаменитому высказыванию графа Тааффе, умеренная неудовлетворительность. Управление империей превратилось в кошмар. Владимир Бек утверждал, что в качестве премьер-министра ему приходится быть ответственным за «восемь наций, семнадцать стран, двадцать парламентов, двадцать семь парламентских партий, два крайне усложненных взгляда на мир, запутанные отношения с Венгрией и за культурные различия восьми с половиной градусов широты и долготы», Национальные противоречия проникали в поры империи и создавали порой весьма причудливые ситуации. Яростные битвы между соперничающими национальными общинами за верное в национальном истолковании название железнодорожной станции могли быть решены только при помощи компромисса, в результате которого платформы оставались вообще без табличек с названием. Сбитый с толку иностранный путешественник попадал в кафкианский мир фантазии и гротеска, которым, собственно, и была старая Австрия, В то время многие наблюдатели находили, что монархия чересчур слаба и вдобавок патетична, и вообще дышит на ладан. Но из двадцать первого века тогдашняя ситуация видится несколько по-иному. Мы более привычны к какофонии плюрализма, мультикультурализма и демократии и меньше очарованы тем, как создавались, гомогенизировались и гордились своей полноценностью национальные государства в незрелом, брутальном и дарвинианском интеллектуальном климате начала двадцатого века. Кроме того, мы видели, что представляла собой Восточная и Центральная Европа при Гитлере и при советском режиме, В сравнении с этим эпоха Габсбургов очень напоминает золотой век.

На примере Цислейтании можно легко увидеть черты сегодняшнего Евросоюза как в кафкианском, так и в более позитивном смысле, С тех пор как Европа стала жить по «брюссельскому времени», она превратилась в ближайший аналог того мира, где железнодорожные станции не имеют названий, чтобы не оскорбить национальные чувства. Громоздкая многоязычная бюрократия связывает две эпохи. Если Цислейтанию едва ли можно назвать совершенным демократическим обществом, то это не менее справедливо и в отношении правления Комиссии Европейского центрального банка или закулисных сделок между национальными правительствами и группами давления, представляющими реальную власть в современном Брюсселе. Конечно же, Цислейтания ни в коем случае не была демократическим обществом в том смысле, в котором им претендует быть Евросоюз, Суверенная власть все-таки оставалась в руках императора. Но в более бедном, примитивном и политически более опасном мире, чем сегодняшняя Западная Европа, были, однако, гораздо более весомые обстоятельства не отдавать народам всю полноту власти. Достаточно привести один существенный пример: немцам сегодняшней Федеративной Республики понадобился горький опыт нескольких поколений, чтобы понять, что немецкий национализм Богемии и Вены в конце девятнадцатого века породил Гитлера.

Очевидно, имеется в виду Макс Вольдемар фон Бек - премьер-министр Австро-Венгрии в 1906-1908 годах.

О многих традиционных юридических институтах и приоритетах империи Габсбургов современные европейские федералисты могут только мечтать. Империя в 1914 году была одновременно архаичной и опережавшей свое время. Приметы архаизма очевидны- Но мелочность и цинизм поздней австрийской национальной политики, разноголосица мнений и интересов, покорное согласие с тем, что «умеренная неудовлетворительность» - лучшее из того, что можно ожидать от любой политики, - все это знакомо и современной демократии. Старая Австрия была весьма неэффективной великой державой в эпоху национализма и империализма, социального дарвинизма и всеобщей воинской повинности. Она выглядела бы лучше в мире, где экономическая мощь значила больше, чем военная, многонациональный капитализм и мультикультурная политика были на подъеме, а огромные армии - ненужными.

Кроме того, не совсем справедливо судить об империи только по тому, как она решала свои национальные вопросы, В самом лучшем случае здесь можно ожидать только каких-то сдерживающих действий, которые являются наименьшим злом при решении нерешаемых проблем. Однако в экономическом отношении последние десятилетия своей жизни империя была вполне благополучна. Даже венгры, бесконечно жалующиеся на свое зависимое положение и эксплуатацию, в действительности сильно выигрывали от существования монархии и единого рынка. Венгрия сумела более или менее избежать последствий великой депрессии 1873 года, и, по самым скромным оценкам, ее экономический рост между 1870 и 1913 годами составлял ежегодно 3,8 процента, что для того времени было довольно высоким показателем. Дело было не только в том, что вся австрийская монархия являлась превосходным и, может быть, незаменимым рынком для венгерского экспорта, но и в том, что «способность Венгрии проводить индустриализацию в значительной степени зависела от неограниченного доступа к австрийскому рынку ценных бумаг».

Наряду с интенсивным экономическим развитием, которое постепенно сокращало отставание страны от французов и британцев, Австрия пользовалась беспрецедентным авторитетом в качестве центра мировой культуры. На рубеже веков вклад Вены в искусство, музыку и науки был огромен. Разумеется, габсбургский режим напрямую не участвовал в создании этих новых культурных ценностей, подобно тому, как несколько веков назад он создал барочную Контрреформацию. Но это и не входит в обязанности либерального режима в плюралистическом обществе. В лучшем случае он просто не мешает и не запрещает. Как раз это Габсбурги и делали. Культурное богатство Вены было бы немыслимо без существования империи или внутри одного из небольших национальных государств региона. В очень большой степени эта культура была еврейской, что, безусловно-, было результатом покровительства и толерантности, гарантированных евреям имперскими властями. В этом вопросе империя сильно выигрывала по сравнению со своим российским соперником, с большинством преемников империи и даже с Пруссией и Францией.

К 1900 году Австро-Венгрия во многом уже начинала выходить за рамки исторического определения империи и двигаться в направлении демократической многонациональной федерации, способной предложить своим народам экономические выгоды огромного рынка, защищенное законом равенство в правах, а также безопасность, считавшуюся прежде традиционным благодеянием империй. Разумеется, этот процесс ни в коем случае нельзя было считать завершенным, к тому же он сопровождался межнациональной враждой и конфликтами. Однако, учитывая исторический контекст, достижения Австрии впечатляют, Вене не просто приходилось иметь дело с разными видами ранней стадии национализма - наивными, брутальными и эгоистичными. Ей также приходилось по мере сил смягчать тяжелейшее воздействие, которое оказывала на социальную стабильность и массовое сознание стремительная индустриализация, урбанизация и миграция огромных масштабов. Одновременно с этим происходило еще и гигантское расширение стабилизирующей и формообразующей роли государства в социальной жизни общества, что неизбежно становилось причиной усиления борьбы между национальностями и социальными группами за контроль над бюрократической машиной. Тогда же общество впервые познакомилось с демократическими идеями и состоялось пришествие массовых политических партий. Предполагать, что одновременное развитие всех этих тенденций не вызовет больших осложнений, значит отказать себе в праве называться реалистом.

Однако в противовес всем вышеизложенным позитивным моментам необходимо принять в расчет управление Венгерским королевством между 1867 и 1918 годами, а также внешнюю и военную политику Австрии, которая привела в 1914 году к тому, что она едва не стала могильщиком всей европейской цивилизации, одним из главных оплотов которой была она сама.

Венгерское королевство в последние десятилетия монархии представляло собой резкий контраст Цислейтании, К 1910 году 54 процента его населения составляли мадьяры, и в Венгрии не было никакого эквивалента чехам - экономически развитым и с многочисленным средним классом, - которые могли бы составить мадьярам конкуренцию. Их элита была гомогенной, уверенной в себе, политически искушенной и вдобавок сугубо национальной. Венгерская аристократия разделяла многие ценности и посылки цислейтанского высшего общества и даже самого Франца Иосифа. Это облегчило компромисс 1867 года и до некоторой степени защитило его от драматических призывов Вены к венгерским массам и невенгерским меньшинствам против венгерской элиты. Эта элита, вышедшая в основном из старинного дворянства, полностью контролировала государство. Она исключила большинство взрослого мужского населения из процесса выборов, но все равно занималась подтасовкой результатов. Она оправдывала это, не без оснований утверждая, что любое движение в сторону демократии угрожает интересам собственности и уменьшает шансы превращения королевства святого Штефана в настоящее венгерское национальное государство. Кальман Тиса, долгое время бывший премьер-министром, утверждал, что в случае введения всеобщего избирательного права «целые регионы страны будут потеряны из-за местного национализма и падут легкой добычей антивенгерской подрывной деятельности, окрашенной социализмом; 200-300 мадьярских депутатов окажутся противостоящими 150-200 немадьярам, причем определенная часть блока будет контролироваться агентами международного социалистического движения. Сельские избиратели станут жертвой демагогии самого низкого пошиба, а серьезных, ответственных деятелей национальной политики можно будет пересчитать по пальцам одной руки». В начале двадцатого века такие заявления были более уместны в устах русского, а не австрийского государственного деятеля. Но, как яростно настаивали ее лидеры, Венгрия и не была Австрией.