Читать онлайн «РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ». Страница 15

Фридрих Вильгельм I (16S8-1740) - второй в истории король Пруссии. Усовершенствовал, обучил и увеличил армию, ввел в Пруссии обязательное начальное образование, существенно реформировал фискальную администрацию. Фридрих II Великий (1712-1786) - его сын, В результате его завоевательной политики (Силезские войны 1740-1742 и 1744—1745, участие в Семилетней войне 1756-1763, в первом разделе Польши в 1772) территория Пруссии почти удвоилась. Правитель, полководец, философ, музыкант, композитор, друг Вольтера и затем его противник.

Картина эта в целом верна, но краски порой чрезмерно сгущаются. Современность слишком некритично выводится из отдаленного прошлого. В англо-голландском случае это приводит к преувеличению силы этих государств по сравнению с их основными континентальными соперниками в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях. Отсюда делается вывод, что их окончательный триумф был неизбежен и предопределен, а более традиционные геополитические и военные факторы, которые совместно с финансовой и коммерческой мощью также вели к возвышению Британии и Голландской республики, игнорируются. Голландия трактуется как ведущая мировая держава семнадцатого века и одновременно как государство в высшей степени миролюбивое. Если принять во внимание, что Голландия обеспечивала безопасность и защищала свое господствующее положение в мировой торговле в значительной степени военными средствами, описывать ее как миролюбивое государство представляется довольно странным. Более того, хотя голландские заморские предприятия первоначально рассматривались как сугубо коммерческие, со временем голландцы создали в Ост-Индии огромную по территории империю. Очень похожий опыт был у Британии, чья Ост-Индская компания превратилась в традиционную территориальную империю, управляемую автократическим способом и дающую весомую прибавку к геополитической мощи и статусу Британии, В семнадцатом веке голландцы, бесспорно, были сильны, но сомнительно, чтобы они были реально сильнее, чем империя Цинь, управляющая сотнями миллионов подданных. В 1662 году, когда голландская держава находилась в своем зените, правители Тайваня - очень маленькой части Большого Китая - без особого труда изгнали голландские войска. Да и сама Голландия была крайне слабо защищена от французского давления, с которым она могла рассчитывать справиться только при помощи иностранных союзников.

Смещение центра власти от Голландии к Британии в восемнадцатом веке первоначально было связано не столько с британским превосходством в области коммерции и финансов, сколько с ее геополитическим положением и более мощными военными и демографическими ресурсами. То же самое можно сказать и о причинах перехода в двадцатом веке лидирующей роли в мировой политике от Британии к Соединенным Штатам. Американская экономика была сильнее британской, но определяющим фактором явилось то, что Соединенные Штаты были континентальной крепостью, не только экономические, но и демографические, и военные ресурсы которой соответствовали ее масштабам. По контрасту с Британией и Голландией континентальные размеры обеспечили американцам необъятный внутренний рынок и позволили проводить в каком-то смысле автаркическую политику экономического развития. А континентальные размеры и стремление к автаркии являются типичными атрибутами империи.

К тому же важно помнить о пределах британской мощи даже в ее лучшие годы. В конце концов, вовсе не Британия победила Наполеона, а объединившиеся в 1813-1814 годах (впервые после 1793 года) Россия, Пруссия и Австрия, которые смогли выставить против Франции значительно превосходящие силы. Когда войны 1864-1871 годов привели к объединению Германии и возвестили о новом вызове континентальному балансу сил, Британия могла только наблюдать за этим. Бисмарк сказал, что если британская армия высадится на континенте, он пошлет прусскую полицию, чтобы арестовать ее. Хотя британцы провели набор и собрали значительные силы в Индии, метрополия дала наглядный пример того, что богатые государства не всегда могут или хотят обратить экономическую мощь в военную, а также того, какими могут оказаться последствия этого нежелания для международной силовой политики.

Из основных континентальных государств Франция в период между 1648 и 1815 годами несомненно была самым вероятным претендентом на гегемонию. В зените своего могущества в 1803-1812 годах она предложила модель Европы, объединенной под знаменем наполеоновского компромисса между «принципами 1793 года» и требованиями порядка и права собственности. Что же касается австрийских Габсбургов, то они никогда не были настолько сильны, чтобы угрожать господством всей Европе, хотя до 1648 года в союзе со своими испанскими родственниками вполне могли сделать это. Вариант империи, который они предлагали континенту, был католической реставрацией в форме Контрреформации, опирающейся на испанскую военную силу. Никогда не претендовала на господство в Европе и царская Россия, хотя британцы боялись этого вплоть до 1854 года, а немцы развязали Первую мировую войну отчасти из-за того, что быстрое экономическое и военное развитие России заставило рассматривать ее как потенциального гегемона до тех пор, пока практика не доказала обратное. Но Россия достигла апогея своего могущества в советское время, предлагая Европе, да и всему миру, имперский порядок, основанный на ее собственной версии социализма.

В 1793 году во Франции была принята конституция, устанавливавшая в стране республиканский строй. Конституция была поставлена на утверждение народа - первичных собраний избирателей - и одобрена большинством голосов-

В течение столетия после 1850 года наиболее вероятным претендентом на господство в Европе была Пруссия, а позже Германия. Пруссия обладала некоторым сходством с древним государством Цинь, чей правитель объединил Китай в 221 году до нашей эры. Как и империя Цинь, Пруссия располагалась на периферии цивилизации, к которой принадлежала, - в данном случае на равнинах Восточной Европы, завоеванных крестоносцами в Средние века. Подобно Цинь и многим другим государствам, образовавшим империи, Пруссия сочетала грубую военную силу приграничного государства с доступом к технологиям и культуре центра цивилизации. Как и китайская империя, Пруссия считалась отчасти варварским и сугубо милитаристским государством. Оба государства также имели самые эффективные региональные администрации, чьей первейшей обязанностью была мобилизация военных ресурсов.

В 1864—1871 годах Пруссия завоевала и объединила Германию. По ходу продвижения индустриальной революции из Западной Европы в Центральную Германия вышла на ведущие роли. К 1914 году она имела крупнейшую и самую динамичную экономику в Европе, захватив лидирующие позиции главным образом в «новой индустрии»: химии, электрической промышленности и точном машиностроении. Динамика ее предпринимательства не знала себе равных; ее школы, университеты и исследовательские институты были лучшими в Европе; она также имела лучшую администрацию. Другими словами, здесь соединились экономическая и военная мощь. В 1914 году «германская модель» была определена еще не до конца. Ее экономическая система в основном напоминала британскую, но была лучше подкреплена научными изысканиями, больше связана с банковским капиталом и имела гораздо более ярко выраженный авторитарный стиль управления. Ее политическая система определенно была более авторитарной и милитаристской, хотя один из аспектов ее «старопрусского» авторитаризма нашел отражение в самой первой и наиболее эффективной в Европе системе социального страхования рабочих. Далеко не либеральная в этом и в других вопросах, Германия тем не менее стала колыбелью европейского социализма и пристанищем для его крупнейшей партии. Арнольд Тойнби заметил, что в двадцатом веке Германия совершила «энергичную попытку дать нашему обществу образец всемирного государства», -другими словами, создать европейскую империю по германскому образцу. Составляющими германской модели были «подъем всего населения до уровня беспрецедентной социальной эффективности путем обязательного образования и до уровня беспрецедентного социального обеспечения путем обязательного здравоохранения и страхования от безработицы».

Трудно предугадать, как бы развилась германская модель в случае победы в войне 1914-1918 годов и установления немецкой гегемонии в Европе, Победа могла бы поощрить высокомерное отношение немцев к славянам и латинянам. Популизм и национализм окрепли бы, по крайней мере на короткое время, С другой стороны, цена победы и задача фактического управления многими народами Восточной и Центральной Европы могли отрезвить и смягчить Гогенцоллернов, как когда-то отрезвили и смягчили режим Габсбургов, Чтобы сохранить такую империю стабильной, процветающей и безопасной, потребовалось бы нечто большее, чем высокомерие и военное могущество, Европа могла бы объединиться на немецких условиях, и при этом она почти наверняка смогла бы избежать таких отвратительных явлений, как Гитлер и Сталин. Возможно, мы могли бы стать свидетелями триумфа «азиатского капитализма» (хотя и с сильным милитаристским уклоном) на два утверждал, что до тех пор пока Германия не создаст современную индустрию и не введет протекционистские тарифы, она будет обречена на все большее отставание от Британии как в экономике, так и в военной силе. Задолго до этого похожее заявление сделал Александр Гамильтон относительно Соединенных Штатов, а позже ту же доктрину поддержали русские государственные деятели. В последней четверти девятнадцатого века как индустриальный, так и сельскохозяйственный протекционизм были нормой во многих великих державах. Протекционизм и автаркия неизбежно вели к усилению значения непосредственного контроля над максимальной территорией и сырьем, а значит, соперникам нужно было всячески препятствовать в приобретении колонии и вытеснять их со своих рынков. К концу девятнадцатого века было широко распространено мнение, что колонии являются определяющим источником благосостояния в настоящем и столь же определяющим источником мощи в будущем. Французский империалист Поль Леруа-Болье был вовсе не оригинален, когда говорил, что «государство, имеющее наибольшее количество колоний, является господствующим; если оно не является таковым сегодня, оно будет им завтра». Джозеф Чемберленйь в Британии, Гейнрих фон Трейчке в Германии и Альфред Мэхэн в Соединенных Штатах могли бы согласиться, что европейская держава, не имеющая колоний, в двадцатом веке обречена утратить свое значение. Еще в первых декадах девятнадцатого века де Токвиль и Лист пророчили, что сто лет спустя континентальные размеры США и России превратят их в сверхдержавы. Как сказал Лист в 1828 году, «Россия и Соединенные Штаты через сто лет окажутся самыми населенными империями на земле и будут отстаивать крайне противоположные империалистические идеологии».