Читать онлайн «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса». Страница 77

Джона Уивера мы уже упоминали ранее; это имя можно встретить почти во всех шекспировских биографиях: именно он одним из первых высоко отозвался о творениях Великого Барда в этой же самой книге эпиграмм. Причем высочайшая оценка дается как поэтическим произведениям Шекспира - "Венере и Адонису", "Лукреции", так и драматическим - "Ромео и Джульетте", "Ричарду III"; поэт намекает, что существуют и другие произведения, с которыми он еще незнаком:

"Медоточивый Шекспир, когда я увидел твои стихи,

Я поклялся, что их мог написать только сам Аполлон..."

Галлио говорит, что Уивер в своей эпиграмме восславил его. И действительно, в той же книге эпиграмм среди стихотворений, обращенных к университетским товарищам (к некоторым - под их студенческими прозвищами), мы находим "Эпитафию для покойного Галлио" {8}!

"Здесь покоится упитанный Галлио, который до небес

Дрыгался на веревке всем своим огромным весом.

Его приятели остались на Тайбурне {*}

В году тысяча пятьсот девяносто восьмом.

Ту его часть, что не успела сожрать французская болезнь,

Теперь уплетают земляные черви".

{* Тайбурн - место казней в тогдашнем Лондоне.}

Из этой "эпитафии", во-первых, ясно, что личность под кембриджской студенческой кличкой "Галлио" была Джону Уиверу хорошо известна. Во-вторых, эта бесцеремонная раблезианская шутовская эпитафия, которая вполне подходила бы для Фальстафа, никак не могла восприниматься Галлио как его прославление, разве что в издевательском смысле.

Раблезианская эпитафия - органическая часть розыгрыша, в центре которого - молодой лорд, кембриджец, однокашник Джона Уивера и собрат Жака-меланхолика; Галлио - его шутовское имя и шутовская личина, над которой посмеивается и он сам, и подыгрывающий ему Инжениозо. Но больше всего они смеются над теми непосвященными зрителями и читателями, кто принимает эту игру за чистую монету, хотя авторы и персонажи "парнасских" пьес дразнят их чуть ли не в. каждой строке.

Молодой знатный воспитанник колледжа Королевы, однокашник Джона Уивера, посвятившего ему одну из своих первых эпиграмм, - это Рэтленд, недавно вернувшийся из Падуи, где он некоторое время занимался в знаменитом университете, участвовавший в морских экспедициях и Ирландском походе Эссекса, покровительствовавший кембриджским ученым и писателям, ухаживавший как раз летом 1599 года за падчерицей графа Эссекса - и вскоре женившийся на ней; все, что рассказывает о себе Галлио, точно совпадает с тем, что известно о жизни Рэтленда в этот период. Рэтленда - и никого другого, так же однозначно, как и то, что прототипом Жака-меланхолика, одного из двух неразлучных молодых вельмож, преданно последовавших за опальным Герцогом (Эссексом) в его изгнание, мог являться только он - граф Рэтленд, падуанский студент, воин и поэт. Можно отметить еще, что языки, знание которых демонстрирует Галлио, - те самые, которыми владел Рэтленд, также к нему относится намек на больные ноги, на комнаты в Оксфорде (где он в это время сдавал экзамены для получения степени магистра искусств и этого университета). За маской и шутовским именем Галлио скрывается Рэтленд - об этом говорит множество фактов. И одновременно - это аллюзия на его живую маску, на Шакспера.

С языка Галлио не сходят безмерные дифирамбы в адрес Шекспира, само его имя повторяется неоднократно. Но Галлио, говоря, что Уивер прославил его в своей книге эпиграмм, почему-то ни словом не касается того, что в другой эпиграмме, в той же книге, Уивер прославил - действительно прославил Шекспира!

Галлио - вернее, тот, кто прячется за этой личиной, - имеет какое-то отношение к Шекспиру. Недаром Инжениозо предупреждает, что, внимая Галлио, мы слышим "чистого Шекспира", - и действительно, Галлио говорит строками Шекспира! Когда он обещает обзавестись портретом Шекспира в своем кабинете при дворе, он не может не смеяться; и не только потому, что портретов Шекспира тогда еще не существовало. Чтобы увидеть главного автора шекспировских поэм и пьес, Рэтленду достаточно было повесить в своем кабинете зеркало. Или положить на стол миниатюру Оливера - молодой лорд, сидящий в раздумье под могучим деревом, придерживая рукой свой меч (не тот ли самый, толедский, который Галлио приобрел в Падуе?).

"Эпитафия для покойного Галлио", написанная Уивером, вероятней всего, намекает на шекспировского Фальстафа, которого - вместе с его дружками и собутыльниками - принц Гарри, став королем, отдает в руки правосудия. С этим согласуется и переданный одним современником Шекспира слух о том, что именно Шекспиру принадлежит кличка "сэр Джон Фальстаф". Фальстаф - ипостась Галлио.

За что же признателен Галлио поэту Джону Уиверу? За то, что тот в своей эпиграмме-эпитафии заживо похоронил его, отправил на виселицу, обозвал сифилитиком? Нет, за это он Уивера благодарить никак не мог, и имеет он в виду другую эпиграмму, помещенную Уивером в той же книге, - ту, что прославляет творения Уильяма Шекспира. Как я уже говорил, Галлио, без устали повторяющий имя Шекспира, напрямую, открыто об этой важной эпиграмме, соседствующей с адресованной ему издевательской "эпитафией", никак не упоминает, хотя не заметить ее, не обратить на нее внимание он не мог. Но благодарит он Уивера именно за нее, за высочайшую оценку появившихся под именем Уильяма Шекспира произведений - больше ему Уивера благодарить не за что! Ибо "парнасский" персонаж Галлио знает, что эта высочайшая оценка, это прославление относятся к тому, кто выступает - и всегда будет выступать под шутовской личиной и именем-кличкой, одна из которых - "Галлио из Кембриджа".

Неоднократно в пьесе Галлио подчеркивает собственные поэтические занятия, говорит о своих сонетах, называет имена античных и современных ему английских поэтов. Многих поэтов и писателей перечисляют и другие герои "парнасских" пьес, отзываясь о них иногда весьма нелицеприятно. Эти же имена мы встречаем и в книге эпиграмм Уивера (кстати, она не регистрировалась и, несмотря на дату 1598 год на титульном листе, вышла в свет, по ряду признаков, в 1599-м - не раньше): он обращается к Бену Джонсону, Марстону, Дрейтону, Дэниелу - к тем, кто именно в этот период образует поэтическое окружение Рэтлендов. А кроме Рэтленда среди однокашников Уивера по колледжу Королевы в книге эпиграмм упомянут и его учитель Уильям Ковел - тот самый, что еще в 1595 году включил Шекспира в число поэтов и писателей воспитанников университета. Без большого преувеличения можно сказать, что воспитанники и преподаватели кембриджского колледжа Королевы были первыми, кто заметил и приветствовал появление в литературе имени Потрясающего Копьем.

Конечно, Галлио мог благодарить Уивера и за эпиграмму, которую тот адресовал своему однокашнику по колледжу и одногодке, графу Рэтленду. Это стихотворение почтительно, комплиментарно - так и надлежит обращаться бедному стихотворцу-сайзеру {Сайзер - бедный студент, получавший от университета стипендию и за это выполнявший разные хозяйственные работы и поручения.} к молодому графу, случайно оказавшемуся в одном с ним колледже. При этом Уивер обыгрывает смысловое значение его имени и титула и называет "корнем страны" ("root of Land"). Что же касается эпиграммы, восхваляющей произведения Шекспира, то из слов Галлио видно: его однокашник по колледжу порекомендовал Уиверу не лезть больше сюда со своими восторгами. Ибо граф Рэтленд избегает любопытных - пусть и восторженных - глаз; он предпочитает держать свои литературные и театральные занятия, свои хитроумные игры в тайне. К миру же всегда будут обращены его маски, его игровые ипостаси.

Поэт Джон Уивер, его книга эпиграмм, его связь с героями "Возвращения с Парнаса", особенно с Галлио - Рэтлендом - важнейший литературный факт, который до сих пор оставался неисследованным и непонятым. Между тем его значение для открытия Шекспира трудно переоценить, так же как значение честеровского сборника и других удивительных книг, о которых мы будем говорить дальше.

В "Возвращении с Парнаса" есть еще одна аллюзия, направленная, как полагают исследователи, в сторону Шекспира. Когда Галлио, наговорившись, уже ушел, Инжениозо пускает ему вслед (для зрителей и читателей): "Прощай, мужлан, обернутый в атласные одеяния!" Д. Лейшман и другие исследователи "парнасских" пьес не могли не увидеть здесь перекличку со знаменитой метафорой из третьей части "Генриха VI" - "сердце тигра, завернутое в шкуру женщины", перефразированной Грином ("сердце тигра в шкуре актера, ворона-выскочка, украшенная нашими перьями") и направленной, как считается, против Шекспира (то есть Шакспера). Однако каким образом Галлио связан с Шекспиром, этим шекспироведам (ничего о Рэтленде не знающим) понять трудно, и вопрос остается для них открытым. Только понимание того, что Галлио - это дружеский, хотя и не безобидный шарж {Шарж, но не портрет (не портреты).} и на Рэтленда, и на его живую маску, проясняет смысл этой реплики Инжениозо и ставит все на свои места.